Когда входили в землянку, уже рассветало — сквозь щели в маскировочной сетке и входа пробивался холодный, серо-голубой свет утренней зари. Внутри было прохладно, пахло сырой землей, крепким табаком и керосином. Тусклый свет «летучей мыши», стоявшей на столе, выхватывал из полумрака грубую карту, полевые сумки и три фигуры в форме.

— Товарищ полковой комиссар! — отрапортовал младший политрук, останавливаясь у входа и вытягиваясь в струнку. — Старший сержант Сиротинин доставлен.

За столом сидели трое. В центре — майор Григорий Гордеевич Скрипка — командир полка, которого я сам видел впервые, а вот Николай встречался с ним не единожды. Лицо у него было суровое, обветренное, с глубокими морщинами и тяжелым взглядом. Было видно — мужик серьёзный.

Тот факт, что майор командовал полком, могло вызвать вопросы, ведь по штату военного времени стрелковым полком должен был командовать полковник или хотя бы подполковник. Но из-за колоссальных потерь первых недель войны, «чисток» среди военспецов в тридцатые и лавинообразного формирования новых дивизий, старших офицеров катастрофически не хватало.

На должности командиров полков массово выдвигали кадровых, толковых майоров, таких как Григорий Гордеевич Скрипка, и даже перспективных капитанов. Звание за должностью сразу не поспевало, уж слишком стремительно менялись условия.

Слева от комполка сидел уже знакомый мне батальонный комиссар Фёдор Игнатьевич, щурящийся от дыма папиросы, зажатой в его зубах. А справа сидел тот самый полковой комиссар, к которому меня и дернули, не дав выспаться как следует. Но дело, похоже, было срочным и не терпело отлагательств.

Полковым комиссаром оказался мужчина лет сорока пяти, может, чуть старше, подтянутый и сухой, словно выточенный из крепкого дерева. Волосы — густые, тёмно-русые, с едва проступившей сединой на висках, — были коротко острижены под машинку и зачёсаны назад, открывая высокий, крутой лоб, пересечённый двумя глубокими горизонтальными морщинами.

Лицо — худощавое, с резко обозначенными скулами и впалыми щеками, было выбрито начисто, но на подбородке уже синела лёгкая, едва заметная тень щетины. Глаза — серо-стальные, холодные, чуть раскосые, с тяжёлыми, нависшими над ними бровями — они смотрели на меня не мигая, словно оценивая.

Нос — прямой, тонкий, с горбинкой. Губы — тонкие, плотно сжатые, тронутые по уголкам двумя глубокими складками. На нём была чистая, отутюженная гимнастёрка защитного цвета, застёгнута на все пуговицы. На груди поблёскивал орден Красной Звезды.

— Здравия желаю… — синхронно начали мы с комбатом, но майор Скрипка остановил нас жестом руки.