— Действительно, Николай, — подключился комбат, — даже я не знал, что ты так умеешь.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело — вот это прокол. Рефлексы, выработанные десятилетиями тренировок в моем прошлом, идеально наложились на физику Коли, но вот подобного опыта у самого парня быть не могло в принципе.

Я лихорадочно начал перебирать в уме варианты очередной «легенды», ныряя в архивы Колиной памяти, которые начали стремительно мелькать у меня в голове. Мне нужно было срочно придумать что-то, что не противоречило бы «анкетным данным» моего реципиента.

И история, снабженная дополнениями уже из моей памяти, начала постепенно оформляться в моём сознании в стройную картину. Детство и юность Коля провел в Орле. У его отца — Владимира Кузьмича — обычного рабочего вагоноремонтного завода, был друг — бывший военный, служивший долгое время на Дальнем Востоке.

И этот человек — дядя Степа, как якобы я его называл в тридцатых, лично знал Василия Ощепкова и занимался у него «приёмами рукопашного боя». В моем времени имя Ощепкова, создателя самбо, было на слуху, а вот уже в конце тридцатых про него предпочитали не говорить вслух, да и сама «японская борьба» в СССР находилась в опале.

Похоже, история сложилась. Я тяжело вздохнул, вытирая кровь с разбитой губы рукавом.

— Товарищ полковой комиссар… — начал я тихо, стараясь, чтобы в голосе зазвучали нужные нотки — стыд, страх и явная горечь. — Это… это действительно не армейская наука. И не бокс…

— Продолжай, товарищ старший сержант, — произнёс Егор Фомич, закуривая очередную папиросу.

Я быстро, четко и коротко озвучил только что придуманную «на коленке» версию про друга семьи — дядю Стёпу, ученика Василия Ощепкова, который и начал учить десятилетнего Колю «хитрым японским приемам». Сначала, как игре, а затем и серьёзнее.

Так продолжалось до тех пор, пока не пришел тридцать седьмой год, и дядя Стёпа исчез из жизни подростка Коли. Но заниматься Коля не бросил — несколько лет занятий не прошли даром — дальше он развивался как боец-рукопашник уже в одиночку. И тайно.

— Понятно… — произнёс батальонный комиссар Фёдор Игнатьевич и замолчал.

Тема тридцать седьмого года в сорок первом была… скажем так, не самой удобной для обсуждения. Любой намек на «ошибки руководства» мог аукнуться кому угодно. Егор Фомич переглянулся с Фёдором Игнатьевичем.

А я понял, что попал в точку — моя легенда была идеальной. Она не только объясняла мои навыки, но и делала любую проверку абсолютно невозможной на данный момент: «учитель» репрессирован в тридцать седьмом, а город Орел, судя по моему знанию истории, очень скоро окажется в зоне оккупации.