Я выверила все до миллиграмма: и высушенные иглы сумеречной хвои, и настой листьев тенегрейна в серебряной воде, и даже драгоценную эхо-каплю. Перевела кучу дорогущих компонентов, но жидкость внутри оставалась серой, как пыль.

Безжизненной и бесполезной.

Мне не хватало последнего ингредиента. Касания Тьмы.

Две недели я пыталась обмануть алхимию, надеясь обойтись без него, заменить чем-то понятным: концентрированным мраком, тенями из углов аудитории, даже собственной кровью, но «Реверсия» упорно не желала оживать.

Мне даже начало сниться, как зелье меняет цвет. В этих снах оно больше не было серым. Оно вспыхивало изнутри, обретая глубокий, чернильно-фиолетовый оттенок. Цвет перезрелой сливы, сока сумеречных ягод или редкого аметиста.

Я просыпалась с фантомным чувством радости и тепла на кончиках пальцев, но, приходя в лабораторию, снова видела лишь дорогую мутную жижу.

Опустив тряпку, я устало вытерла лоб тыльной стороной ладони. Мои мысли снова вернулись к Дэррону — единственному, кто, я это чувствовала, мог мне помочь.

Но в его жизни и без меня все усложнилось. Лорд Рэйвен-старший не привык к отказам: по слухам, он уже подготовил документы о лишении Дэррона наследства и права на фамильное имя за верность нашему дуэту. Но Ворона это, кажется, совершенно не заботило. Он отказался покидать Академию, предпочтя остаться здесь, в паре с безродной лекаркой.

Дверь лаборатории тихо скрипнула, и по ногам потянуло знакомым холодом.

— Вистерс, не знал, что ты сменила профиль, — раздался за спиной низкий, вибрирующий голос. — Решила, наконец, применить на практике знания бытовиков и отдраить Академию до блеска?

Дэррон стоял у входа — бледный, с резкими тенями под глазами. На мгновение, прежде чем он взял себя в руки, я увидела удлинившиеся клыки и слишком острые ногти.

— Ты что здесь делаешь? — спросила я.

Ворон не ответил сразу. Он медленно вошел внутрь, и я невольно засмотрелась на то, как Тьма охотно следует за ним, ластится к его сапогам, словно преданный, но опасный зверь.

За последние две недели я видела его таким не раз. Сначала он запирался в тренировочном зале подземелья, яростно отсекая любые мои попытки войти. Он рычал сквозь зубы, что я не должна видеть «это», не должна быть рядом, когда Тьма внутри него требует пищи.

Но я была упрямее. Я стояла под дверью, пока он не сдался.

Осознание, что мой Свет может помочь ему, как-то странно успокаивало.

Я помнила очередной его срыв на моих глазах: как вздувались вены на его шее, как черная дымка сочилась прямо из пор его кожи, превращая благородного аристократа в нечто первобытное и пугающее. Тогда он отказывался от помощи, кричал, чтобы я убиралась, боялся, что Тьма поглотит и меня.