— Ты чего творишь⁈ — возопил кто-то слишком уж истерично.

— Вы, — крикнул Черномор, — главное, технику пригоните… а то какой это ремонт да без техники.

А вот матом ругаться некрасиво.

Взрослые же ж люди… а тут дети в автобусе…

— Перепеленко! А язык показывать некрасиво. И рожи, Матвей, корчить тоже некрасиво… и вообще, взрослые же люди, в самом-то деле… четвертый десяток разменяли, а думать не научились!

— А чего они⁈ — подал голос кто-то из глубины автобуса. — Они первые начали!

— Стекла тонированные, — откликнулся Севастьянов, ерзая и пытаясь снова придремать. — Вас не видят…

Вот дети. Как есть дети…

— Господи, дай мне сил… — Черноморенко поднял очи к потолку автобуса, правда, ненадолго, поскольку кто-то особо одаренный закрепил на нем два перекрещенных гарпуна и пару подводных ружей. — Очень много сил…

Бер проснулся от запаха сдобы.

Запах этот чудесным образом проник в сон, который тоже был хорошим, потому что в нем Бер совершал или подвиг, или на худой конец героическое деяние, такое, что всех приводило в восторг. Потом, кажется, был показ мод в народном стиле и современной трактовке… потом… потом позвали пир пировать. Вот тогда-то запах сдобы сделался совсем уж осязаемым и настоящим.

Бер дернул носом и проснулся.

— Булочку будешь? — осведомилась Таська, эту самую булочку и протягивая. Она села на край кровати и посмотрела этак, превнимательно.

— Буду, — голос после сна был хриплым, а сам Бер — мятым. По самочувствию. И тело все ломило, от макушки до пяток, особенно мизинец на левой ноге. Даже поневоле возникло подозрение, что он этим мизинцем то ли стукнулся о что-то, то ли пытался отбиваться.

От кого?

— И молочка?

— И молочка, — согласился Бер, пытаясь избавиться от одеяла. Он всегда во сне ворочался, но сегодня, кажется, особенно. Во всяком случае одеяло обернуло его тугим коконом, из которого и руку не высвободить.

Вот же…

Подвиг ему.

Деяние.

Героическое. Тут бы от одеяла отбиться.

— Тогда жду на кухне, — сказала Таська, поднимаясь.

— А… где… все?

— Иван на кухне, завтракает. А Сашка пошел с Аленкой гулять… точнее провожать её. Вчера еще. Помнишь?

Бер кивнул. Это он помнил.

Все помнил.

И как он возился, пытаясь из трех нарядов сделать один, но более-менее живой. И как что-то не получалось, а что-то получалось, но чаще нет. И он нервничал. А потом пришла Аленка и воды принесла. И отвара какого-то, который самолично в кружку плеснула и велела выпить.

И от отвара этого на Бера снизошло вдохновение.

Вот…

Он застонал.

Нет, с реконструкцией все пошло очень даже быстро. И с тканями, и с бусинами, которые девушки сказали, что сами нашьют, и со всем остальным тоже… но силы-то остались. Более того, силы требовали применения. Бера буквально раздирало от их избытка.