— И что? Будем Голицына звать? — спросил Бугай.

— Рано. Если я сейчас побегу к Голицыну с криком «нас обижают», выгляжу слабаком и кляузником. И выгоду свою упущу. Надо ещё побороться. Надо найти довод, который перевесит страх бояр.

Я вытащил амулет. Покрутил его в пальцах.

— Мы им докажем, что мы не проблема. Мы — решение. Что сытый, вооружённый казак — это не угроза миру, а гарантия того, что татарин десять раз подумает, прежде чем на Русь лезть. Только объяснить это надо на их языке. На языке выгоды.

Впереди предстояли новые дни. Новые раунды в этой шахматной партии, где вместо фигур — живые люди, а плата за проигрыш — жизнь.

Но мы ещё повоюем. Москва большая, но и Дон за спиной не маленький.

— Спи, Бугай, — сказал я. — Пора отдыхать, набираясь новых сил.

Ветер за окном выл, заметая следы, но я знал: мои следы заметать поздно. Я уже здесь. И я не уйду, пока не получу своё.

* * *

Пару дней мы отъедались и отсыпались во флигеле, как барсуки перед зимовкой. Генрих, хоть и немного поглядывал на нас как на плесень в углу парадной залы, кормил исправно: щи, каша с маслом, пироги с ливером. Бугай, кажется, даже в размерах прибавил, хотя куда уж больше — и так в дверь боком входит.

Но долго лежать на печи — бока пролежишь. Беговых дорожек нет под рукой в усадьбе, уж извольте. Да и дело не ждёт.

Гнедой мой, да и конь Бугая, за время пути поистрепались знатно. Сбруя держалась на честном слове и чьей-то матери. Подпруги пересохли, уздечки потрескались, чересседельники грозили лопнуть в самый неподходящий момент. А в столице, да ещё с нашими амбициями, выезжать на людях в драной упряжи — себя не уважать. Встречают-то всё ещё по одёжке, будь ты хоть трижды герой.

— Собирайся, Бугай, — скомандовал я утром третьего дня. — Погнали в Китай-город. Надо коней приодеть, а то стыд и срам.

Десятник кряхтя слез с лавки, почесал пузо и буркнул что-то одобрительное. Ему любая заваруха за радость, лишь бы не сидеть и в потолок не плевать.

Мы опять двинулись в наш «излюбленный» Кожевенный ряд, но с более предметной целью на этот раз.

Нашли его уже безошибочно, почти с закрытыми глазами. Даже спрашивать не пришлось. Запах, как всегда, там стоял такой, что хоть топор вешай, и топор этот, наверное, заржавел бы в полёте.

Воняло всем сразу: кислым дубильным раствором, тухлым жиром, дёгтем, квасцами и мокрой шкурой. Я, конечно, человек привычный. После поля боя, где кишки вперемешку с грязью, или нашего лазарета в разгар дизентерии (то бишь массового обсёра), меня сложно чем-то пронять. Но здесь… Здесь воздух был густой, жирный, он лип к гортани и оседал на языке привкусом химии XVII века. Бугай сморщился так, что нос у него почти исчез в складках лица, и смачно сплюнул.