А сейчас была только ночь, покой и тепло родного человека рядом. И этого было чертовски достаточно.
Глава 8
Прошло несколько недель. Для истории — мгновение, чих. Для нас — целая эпоха.
Острог Тихоновский больше не напоминал пепелище, на котором кучка оборванцев пытается договориться со смертью об отсрочке. Теперь это был укреплённый пункт. И выглядел он, скажем прямо, странно для Дикого Поля, но чертовски внушительно.
Вместо хаотично разбросанных землянок и полусгнивших срубов теперь стояли ровные ряды серых приземистых куреней. Саман, высохший под степным солнцем до звона, приобрел цвет голубиного крыла. Стены толстые, в полтора локтя, прохладные даже в самый злобный полдень.
Я шел по центральной «улице» (если так можно назвать утоптанную дорожку между рядами), и душа моя, истосковавшаяся по порядку, пела.
Никакой соломы, валяющейся под ногами. Никаких помоев, выплеснутых за порог. Дренажные канавы, проложенные вдоль стен, работали исправно, уводя влагу в отстойник.
Из открытого оконца (со сдвинутой ставней) ближайшего куреня донесся довольный хохот. Я заглянул внутрь.
Окошки, кстати, — отдельная песня. Традиционно натянули бычьи пузыри, но в этот раз аккуратно. С чувством, толком, расстановкой, под моим контролем. Свет они пропускают мутный, желтоватый, но тепло держат отменно, и муха не пролетит. Ну, а стекла у нас, понятное дело, не было. Стеклянные окна — дело царских палат да боярских хором; в остроге о такой роскоши и думать неприлично.
Внутри сидел десяток Петрухи — то, где раньше десятником был Остап. Мужики расположились на новых нарах.
Ермак, наш плотницкий гений, превзошел сам себя. Вместо того, чтобы спать на полу вповалку на вонючих шкурах, казаки теперь спали на деревянных помостах, приподнятых над землей. Под ними — рундуки для добра. Сверху — тюфяки, набитые свежим сеном с чабрецом.
— Ну, как оно, братцы? — спросил я, спросил я, опираясь на нижний брус оконца.
Петруха обернулся, расплывшись в щербатой улыбке.
— Да как у Христа за пазухой, батя-есаул! Спина не ноет, клоп не кусает. Вчерась дождь был, так мы даже не проснулись. Сухо! Раньше б плавали, а теперь — баре.
Я кивнул и двинулся дальше.
Сырая глина, смешанная с навозом и соломой, превратилась в камень. Монолит. Я помнил скепсис в их глазах, когда заставлял месить эту жижу ногами. Теперь в этих глазах читалось уважение к технологии. Казак — народ практичный. Если ему тепло и сухо, он любую инновацию примет, хоть из навоза, хоть из золота.
Впереди показались наши надёжные ворота.
Здесь мы с Ерофеем и Захаром (который теперь вникал во всё фортификационное с дотошностью маньяка) поработали на славу.