Рядом нарисовал квадрат.
— Это Разрядный. Стена. Нас туда пустили, но деликатно выкинули.
Провёл стрелку к другому квадрату.
— Посольский. Болото. Там мы увязнем до весны, коли так и дальше пойдёт.
Выше нарисовал звезду.
— Голицын. Наша надежда. Но он высоко.
А теперь самое интересное. Я начертил жирный знак вопроса между Разрядным и нами.
— Кто-то стоит здесь. Кто-то, кто нажал на Лариона. Орловский? Мелковат он для такого влияния на дьяка. Да и тот его открыто презирает. Значит, либо у нашего бывшего атамана есть покровитель. Либо… у нас есть враг, о котором мы даже не подозреваем.
Бугай подкинул полено в печь. Огонь взревел, освещая моё художество. Он поставил передо мной кружку сбитня, исходящего паром.
— Пей, батя. Мозги лучше варить будут.
Я отхлебнул пряного напитка. Мёд, травы, тепло…
— Спасибо, брат. Иногда ты умнее меня.
Я смотрел на схему. Всё сходилось в одной точке. Мне нужно выйти на Голицына. Но сначала мне желательно знать, кто ставит палки в колёса, чтобы прийти к стольнику не с жалобой, а с фактами. С раскладом. С конкретным предложением.
Глава 20
Два дня я маялся во флигеле, как зверь в клетке. Стены давили, Генрих смотрел на меня кисловато, а мысль о том, что нас просто водят за нос в приказах, сверлила мозг похлеще бормашины. Нужно было действовать, но не напролом, а с умом. И тут взгляд упал на седло.
Старое, прямо видавшее виды, верное седло Гнедого, прошедшее со мной огонь, воду и татарские стрелы. Подушка сбилась, кожа на луке потерлась до дыр, а приструга грозила лопнуть при хорошем рывке. Идеальный повод.
— Собирайся, Бугай, — бросил я десятнику, который точил ножик. — Дело есть.
— Опять пороги обивать? — скривился он.
— Нет. Пойдём чинить амуницию. В Кожевенный.
Бугай расплылся в улыбке. Ему явно приглянулись тамошние запахи, или просто надоело сидеть взаперти.
В Кожевенном ряду всё было по-старому: вонь, шум, гам. Мы прошли мимо зазывал, прямиком к той самой лавке под добротным навесом.
Елизавета Дмитриевна была на месте. Стояла у прилавка, перебирая связку уздечек с таким видом, будто это были не куски кожи, а жемчужные ожерелья. Заметив меня, она даже не удивилась. Губы её тронула та самая улыбка — наполовину саркастичная, наполовину уставшая.
— Ну, здравствуй, казак, — произнесла она, откладывая товар. — Что, опять из степи ветром надуло? Или пришёл снова учить нас, сирых, как шкуры в золе квасить?
В голосе её сквозило такое явное ожидание подвоха, что мне стало даже смешно. Она привыкла, что мужики к ней либо с сальными шуточками лезут, либо пытаются цену сбить нахрапом.