— Вот тебе выписка. Ступай в Посольский. Там дьяки сидят мудрые, они в делах иноземных сведущи. Как они отпишут — так и будет. Если решат, что порох вам для обороны надобен, а не для разбоя — мы выдадим. А нет — не обессудь. Такова государева воля.

Я взял бумагу. Пальцы одеревенели. Это была классика. Бюрократический футбол. Меня просто отфутболили в соседние ворота, чтобы не марать руки отказом. «Идите в другое окно, у нас обед2. Только здесь 'обед» мог длиться месяцами.

— Ларион Афанасьевич, — тихо сказал я, глядя ему в переносицу. — Вы же понимаете, что пока бумаги ходить будут, нас там вырежут. Посольский приказ — это месяцы. А турок ждать не будет. Это измена делу обороны.

Глаза дьяка сузились.

— Слова выбирай, есаул. Измена делу — слова нехорошие. А у нас порядок. И порядок сей веками кован. Не тебе, пришлому, меня учить, как государеву службу править. Ступай.

Он отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена.

Мы вышли на крыльцо. Мороз ударил в лицо, но внутри меня был холод покруче. Это не просто бюрократия. Это чей-то заказ. Кто-то за эту неделю очень постарался. Нашёл рычаги, надавил, шепнул. Может, серебром позвенел, а может, страхом пригрозил. Даже протекция фон Визина разбилась об эту стену. Его уважали как воина, но здесь шла игра, где сабля бессильна.

Бугай сплюнул в сугроб. Смачно, со злостью.

— Ну что, батя? Опять по кругу?

— Похоже на то, — процедил я, сворачивая свиток и пряча его за пазуху. — Нас водят за нос. Думают, мы походим-походим, да и свалим несолоно хлебавши. Или помрём тут от бескормицы.

Я оглянулся. Среди толпы у крыльца мелькнул серый зипун. Тот же самый? Или другой? Неважно. Они знали каждый наш шаг. Информация в этом городе распространялась быстрее стабильных пожаров.

— Куда теперь? — спросил десятник.

— Велено в Посольский — пойдём в Посольский. Только чую я, там нас не с караваем ждут.

Посольский приказ стоял особняком. Здание было солиднее, строже. Здесь пахло дорогим сукном, воском и чем-то неуловимо чужим. Интригами.

Внутри было тихо. Ковры гасили шаги. Люди здесь ходили чинно, говорили вполголоса. На нас — двух огромных мужиков в тулупах, от которых ещё несло улицей, — смотрели как на дикарей, случайно забредших в музей изящных искусств.

Я подошёл к столу записи. Подьячий был в летах — безразличное лицо скучающего аристократа, взгляд в пустоту.

— По делу донскому, — сказал я, выкладывая бумагу от Лариона Афанасьевича. — Направлены из Разряда.

Подьячий, даже не глядя на меня, взял свиток двумя пальцами, словно боясь заразиться. Развернул. Прочёл по диагонали.