В этот раз у крыльца было тише. Мороз загнал самых стойких челобитчиков в ближайшие кабаки или притворы храмов, оставив на улице лишь самых отчаянных, у которых надежда всё ещё боролась с обморожением.

— Семён! — окликнул меня тот же тощий подьячий с пальцами, похожими на перепачканные сажей корни. — Проходи. Ларион Афанасьевич велел кликнуть, как только появишься.

Бугай за моей спиной хмыкнул. Он сегодня был мрачнее тучи — чуял неладное. Я же старался держать лицо кирпичом. Раз зовут без очереди — значит, решение принято. Вопрос только — какое.

Мы прошли через те же коридоры, мимо тех же полок со свитками, пахнущими пылью веков и мышиным помётом. Но в кабинете дьяка атмосфера изменилась. Если в прошлый раз здесь пахло деловитостью и сухим расчётом, то теперь воздух, казалось, загустел от официального холода.

Ларион Афанасьевич сидел не за работой. Он откинулся на спинку своего дубового кресла с резными подлокотниками и потёртым бархатным сиденьем, сложив руки на животе. Очки лежали на столе рядом с аккуратной стопкой бумаг. Взгляд его колючих глаз, встретивший меня, был не изучающим, как неделю назад. Он был пустым. Стеклянным. Так смотрят на надоедливую муху, которая бьётся в стекло.

— Доброго здоровья, Ларион Афанасьевич, — начал я, поклонившись в пояс. — Как и велено, явился за ответом.

Дьяк помолчал. Медленно перевёл взгляд на одну из свечей, потом обратно на меня.

— Ответ есть, есаул. Дело твоё рассмотрено. Челобитная записана. Нужды гарнизона в ней прописаны верно, цифры сходятся с прежними росписями.

Я затаил дыхание. «Челобитная записана» — фраза скользкая. Она может означать «мы выдадим тебе всё, что просишь», а может — «мы подтёрли ею жепу, но сделали это с уважением».

— Однако, — он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово на аптечных весах, — решение о выдаче боевого припаса в таких размерах Разрядный приказ принять не властен.

— Как не властен? — я даже шагнул вперёд, забыв про этикет. — Вы же ведаете служилыми людьми! Мы — государевы люди, рубеж держим…

Ларион Афанасьевич поморщился, будто я испортил воздух.

— Не части, казак. Рубеж-то вы держите, да только Дон — дело особое. Пограничное. А где граница — там и дела государевы. Там и сношения с иноземными державами. С Крымом временное перемирие, опасаемся обострения с Турцией — султан недоволен, посольские дела висят на волоске. А вы там ещё, судя по донесениям, войну устроили. Посему нужды ваши требуют согласования и одобрения Посольского приказа.

Он взял со стола свиток, уже скреплённый печатью, и протянул его мне.