Я бегло оценил позы сидящих. Боярин откинулся назад, сцепив руки на животе — поза наблюдателя. Ларион сгорбился над бумагами — аналитик. Двое слева подались вперёд, опираясь локтями о стол — коршуны.
Техника зеркалирования. Старая добрая НЛП-штука, работающая безотказно хоть в офисе, хоть на боярском слушании.
Я чуть расправил плечи, подстраиваясь под боярина, но при этом слегка наклонил голову в сторону дьяков-агрессоров, показывая готовность к диалогу.
— Дело твоё, есаул, мы читали, — прогудел один из «засекинских», тот, что с бородавкой на носу. Голос у него был скрипучий, неприятный. — Пишешь складно. Про выгоды казны, про защиту рубежей. Только вот сомнение берёт. А с чего ты, казак, взял, что турок снова пойдёт? Может, то был набег шальной, и более они носа не кажут? А ты казну тратить велишь на страхи свои пустые?
Удар первый. Проверка на компетентность.
Если я сейчас начну мямлить «ну, мне так кажется» или «сердцем чую» — меня размажут. Им нужны факты, а не казачьи байки.
Я посмотрел на дьяка открыто, чуть скопировав его наклон головы и положение рук.
— Не мои это страхи, дьяк, и не досужие домыслы. Донесения сии составлены по словам пластуна нашего Никифора, что полвека в степи живёт и каждый шорох знает. А ещё — по словам языка турецкого, что мы в остроге допрашивали перед осадой. Тот на дыбе показал: капудан-паша серчает крепко. Негоже, говорит, Великой Порте терпеть укусы «казачьих блох». Приказ дан — смести нас. И раз не вышло с первого удара — придут снова, пока гнев и силы есть. Ротмистр рейтарского строя Карл Иванович фон Визин сам под стенами нашими стоял, сражался, ярость турецкую на себе испытал и угрозу оценил как неизбежную.
Упоминание фон Визина сработало как щит. Спорить со мной — одно, а ставить под сомнение слова государева офицера-иноземца — совсем другое. Дьяк с бородавкой поджал губы. Хотел что-то сказать — каверзное, судя по выражению лица. Но промолчал.
Тут же вступил второй, не менее желчный.
— Слово ротмистра весомо, спору нет, — ехидно заметил он, листая какие-то бумаги. — Только вот слух прошёл, есаул, что ты во время прошлой стычки турецкого агу отпустил восвояси. Вместо того чтобы пленить и в Москву для допроса доставить, как порядок велит. Не измена ли это? Или сговор с басурманами?
В палате повисла тишина. Писари замерли, перья зависли над бумагой. Это был уже не вопрос о порохе. Это было обвинение в государственной измене. За такое голову рубят на Лобном месте.
Обстановка накалилась до предела…
Глава 25
Ларион Афанасьевич втянул голову в плечи. Боярин Шереметев чуть подался вперёд, в его глазах мелькнул интерес.