Мы двинулись по темной улице, два силуэта в заснеженном городе. Теперь я знал, что у меня есть тыл. В дополнение к стольнику Голицыну, конечно. И есть план. Засекин, держись. Мы идем за тобой.

* * *

День суда.

Или, как это изящно назвали в канцелярии, «Разбор дела о снаряжении Тихоновского острога» (слушание то есть), настал быстрее, чем сходит синяк с физиономии.

В коридорах Разрядного приказа царила та особая, пронизывающая тишина, какая бывает перед казнью. Стены здесь впитали столько страха и подобострастия, что их можно было выжимать.

Я поправил кушак. Рука, всё ещё ноющая под повязкой, напоминала о том, что ставки в этой игре — не просто карьера, а жизнь. Моя и ещё целого острога людей за тысячу вёрст отсюда.

Дверь передо мной распахнулась. Подьячий, дежуривший у входа, кивнул сухо, приглашая войти.

Палата оказалась просторной, с низкими сводами, расписанными травяным узором. Воздух спёртый, пахнущий воском и старой бумагой. Посередине стоял длинный стол, крытый красным сукном.

За столом сидели пятеро чиновников в тёмных кафтанах и один представитель элиты.

Во главе комиссии — боярин Михаил Никитич Шереметев. Личность легендарная, курирующая Разряд. Он сидел неподвижно, как идол в языческом капище. Окладистая борода, высокий лоб, взгляд, устремлённый куда-то сквозь меня. Он был здесь не для того, чтобы спрашивать, а чтобы вынести мудрый вердикт. Или «мудрый».

По правую руку от него — Ларион Афанасьевич. Мой, так сказать, знакомец. Он протирал очки краем рукава и старательно не смотрел в мою сторону.

А вот двое по левую руку мне не понравились сразу. Лица гладкие, сытые, глаза бегающие, горящие, злые. Это были дьяки смежных столов, чьих имён я не знал, но нутром чуял — люди Засекина. Они уже держали вопросы наготове, словно кинжалы.

Пятым и шестым были писари, сидевшие поодаль от дьяков, готовые фиксировать каждое слово.

Я прошёл в центр, остановился в трёх шагах от стола. Снял шапку, поклонился в пояс — сначала боярину, потом всему собранию. Чётко, с достоинством, не слишком низко, чтобы не выглядеть холопом, но и не кивком, чтобы не сочли за дерзость.

Затем обратился к боярину, как и было положено по протоколу:

— Государев человек, есаул Донского войска Семён Прокофьевич, по вашему, боярин, вызову явился, — произнёс я. Голос звучал ровно, отражаясь от сводов.

Дааа… Отец у меня (у Семёна то есть) был Прокофий. И согласно нормам приказного делопроизводства я обязан был это озвучить, представляясь боярину.

Михаил Никитич чуть повёл бровью. Это был знак. Началось.

Я мгновенно переключил режим в: «как не лишиться головы и получить бюджет».