В Москве одному сложно. В дороге — тем более. Мне нужен бульдозер. Танк. Аргумент с кулачищами, как гири по двадцать четыре килограмма.
Глава 10
Утром, пока весь острог завтракал, я снова направился в избу к Максиму Трофимовичу.
— Батя, дело есть.
Атаман хлебал щи. Иногда старшие острога, и я в их числе, велели приносить еду прямо в покои. В харчевне, конечно, для начальства (для атамана, есаулов, сотников) стоял отдельный стол, что сохранилось и в отреставрированном гарнизоне.
— Чего тебе еще, неугомонный? Коня дал, подорожную выписал.
— Людей прошу. Точнее, одного человека.
— Кого?
— Бугая.
— Куда?
— С собой в Разрядный приказ.
Максим поперхнулся, но с улыбкой.
— Чего ещё удумал? Ты сдурел? Десятника?
— Надо, атаман, для дела ратного.
— Для какого ещё дела, чертяка? Зачем? А у твоих лысых кто останется?
— Лука. Казак толковый, молчаливый, дело знает. В Волчьей Балке добро себя явил, и в Чёрном Яре, и при осаде острога турками — в передовом строю был. У Бугая он правая рука. За старшего постоит, я за него ручаюсь.
Я навис над столом, глядя атаману в глаза.
— Пойми, Максим Трофимович. Я везу с собой не просто свою шкуру, я везу надежду. Если меня по дороге прирежут или в Москве в подворотне прижмут — с кого спрос будет? За себя я постоять могу, но в землях неведомых сподручнее вдвоём. Бугай… Эмм… Бугай — это стена. С ним мне сам чёрт не брат. И вид у него такой — внушительный. В приказах силу уважают. Когда такая гора за спиной стоит, сговорчивее дьяки делаются. Лучше с ним, чем одному. Для нашего общего дела.
Атаман кряхтел, ворчал под нос, но понимал, что я прав. В дипломатии XVII века наличие личного громилы — весомый аргумент.
— Ладно. Забирай своего медведя. Луку знаю, пусть остаётся за старшего. Но если вернетесь без огненного припаса — обоим шкуры спущу.
* * *
Сборы продолжались.
Бугай, узнав от меня новость, расплылся в улыбке, от которой треснула бы витрина любого московского бутика.
— В Москву? — прогудел он. — Ишь ты… А Кремль покажешь?
— Покажу. И Кремль, и кабаки, и девок городских, если вести себя будешь хорошо.
Он кинулся собираться. Самым сложным было объяснить ему, что его любимая оглобля — это неформат для столицы. Хах!
— Ну батя… она ж ухватистая! — ныл здоровяк, прижимая к груди отполированный руками кусок дерева.
— Бугай, мы едем в приказы, к государевым дьякам. Там с дубиной не ходят. Там сабля нужна да пищаль. И клевец свой боевой бери, нож засапожный. Одёжу получше возьми. А дубину оставь — Луке сгодится, порядок держать.
Он тяжко вздохнул, как паровой молот, но оглоблю отложил. Пошёл приводить себя в надлежащий вид по моему слову. Опоясался широким ремнём, повесил увесистый клевец и саблю, что в его руке казалась ножичком для масла. Взял нож, сменную одёжу да запасные сапоги — дорога предстояла дальняя.