— Атаманом… — задумчиво протянула она. — А что, тебе пойдет. Пернач ты уже носить научился так, будто с ним родился. И людей строишь… они тебя слушают, Семён. Даже этот немец, фон Визин. Он на тебя смотрит не как на безродного мужика, а как на ровню. Я видела.

— Немец — мужик умный. Он видит не кафтан, а суть.

Я снова лег на спину, увлекая её за собой.

— Мы тут не просто стены строим, Белла. Мы тут жизнь новую лепим. Свою. По своим правилам. Без Орловских, без московских дьяков, без старых пыльных указов. Тут сейчас — чистое поле. Что посеем, то и пожнем.

— И что ты сеять собрался? — она положила голову мне на грудь, слушая сердце.

— Порядок, — ответил я серьезно. — И достаток. Хочу, чтобы в этих краях не выживали, а жили. Чтоб дети на хуторах бегали не голоштанные, а сытые. Чтоб баня была в каждом дворе. Чтоб вшей не было.

Она хихикнула.

— Опять ты про вшей. Главный враг твой.

— Стратегический противник номер один, — подтвердил я. — Победим вошь — победим весь мир.

Мы замолчали. Свеча наконец догорела, фитиль утонул в жидком воске, и комната погрузилась в мягкую темноту, разбавляемую лишь лунным светом из маленького слюдяного оконца.

— Семён… — её голос прозвучал совсем тихо, почти шепот.

— А?

— А ты правда… не бросишь? Если вдруг… ну, не атаманом станешь, а… по-другому повернется?

Я сжал её крепче. Так, что, наверное, даже рёбра могли бы захрустеть.

— Я, Белла, уже один раз «умер». Там, в поле, когда проснулся и потом батю Тихона приволок. А потом его ещё и хоронил, опустошённый. В Волчьей Балке, в Чёрном Яре, в осаде нашего острога кое-как умудрился выжить. Я уже бывалый. Мне бояться нечего. От трудностей бежать, сверкая пятками, не стану. Я тот, кто идёт к трудностям напролом во имя цели. Так что не дождешься. Я теперь, как тот клещ — вцепился, зубами не оторвёшь.

Она молчала минуту, потом завозилась, устраиваясь удобнее, щекой на моем плече.

— Ну, тогда ладно, — сказала она сонным, умиротворенным голосом. — Тогда строй свой сруб, есаул. Большой строй. Чтоб всем места хватило. И детям… тоже…

Последнюю фразу она произнесла так тихо, что я не был уверен, услышал я её или придумал.

Но сердце моё, этот ненадежный насос, вдруг пропустило удар и застучало с удвоенной силой, отбивая в ребра ритм какой-то совершенно новой, незнакомой мне раньше мелодии. Мелодии, в которой не было звона сабель и свиста пуль.

Я лежал в темноте, слушая дыхание спящей женщины, и чувствовал себя самым счастливым человеком в этом безумном XVII веке.

А завтра… завтра будет новый день. Будет стройка, будет гигиена, будет Захар со своим крюком и вечно насупившийся, но работящий Бугай. Но это будет завтра.