Разделись в предбаннике. Бугай, оставшись в чем мать родила, казался еще огромнее. Гора мышц, как у тяжелоатлета, шрамов и волос. Фон Визин же, грузный, со своими пышными усами, тоже с зарубцевавшимися следами былых схваток, с мягко нависающим животом и широкими плечами, выглядел на его фоне солидным боярином, случайно оказавшимся рядом с диким зверем.

Зашли внутрь.

Жар обнял сразу. Сухой, плотный, настоящий. Не тот влажный, тяжелый смрад бани по-черному, где воздух смешан с копотью, а чистая, звенящая температура.

Белая кожа фон Визина сразу покрылась розовыми пятнами от жара, и он неловко повёл плечами, будто заранее примеряясь к испытанию.

Мы расселись на полке. Глина печи дышала теплом.

— Ну, с Богом, — сказал я и зачерпнул ковшом свою «ароматическую смесь».

Плеснул на камни. Резко, веером.

Шшшшш-Бах!

Звук был такой, словно в печи взорвалась маленькая граната. Раскаленные камни мгновенно испарили воду. Белое облако пара вырвалось из зёва печи, ударило в потолок, распласталось там и начало медленно, неумолимо опускаться на нас.

И тут же ударил запах.

Густой, плотный дух свежеиспеченного ржаного хлеба. Он заполнил легкие, прочистил ноздри.

— О-о-ох… — простонал Лавр, закрывая глаза. — Ты гляди, хлебушком пахнет…

Жар навалился на плечи, прижал к доскам. Уши начало приятно пощипывать. Пот выступил мгновенно, превращая кожу в блестящий атлас.

Мы сидели молча минут пять, прогреваясь до костей. Я чувствовал, как уходит напряжение последних недель. Как размякают мышцы, забитые тяжелой работой. Как из головы выветривается лишний мусор, оставляя только чистую, первобытную радость бытия.

А потом я взял веники.

Они были распарены в кипятке и пахли березовой рощей после дождя.

— Ложись, Бугай, — скомандовал я.

Гигант послушно распластался на верхней полке, заняв её целиком.

Я взял два веника. Встряхнул их над головой, захватывая самый горячий пар из-под потолка, и — опустил на широкую спину десятника.

Шлеп-шлеп-шлеп.

Сначала мягко, припечатывая, прогревая кожу. Потом сильнее.

Ритм. Тут важен ритм.

Шлеп — левой. Шлеп — правой. Протяжка от поясницы к шее. Веники шелестели, нагнетая жар. Листья прилипали к коже, отдавая свои соки, и тут же отлипали с сочным звуком.

Бугай кряхтел и мычал от удовольствия. Его спина покраснела, стала пунцовой, как вареный рак.

— Еще! — ревел он в деревянную подушку. — Жги, батя-есаул! Выбивай дурь!

Я вошел в раж. Жар в парной стоял такой, что дышать было трудно, но это было приятное удушье. Я хлестал его, чувствуя, как пот заливает глаза, как горит собственная кожа. Это была не порка — это был массаж, глубокий, до самых суставов. Похлеще этих тайских.