Вслух я ничего из этого, конечно, не сказал.

Я протянул руку и сжал его ладонь. Крепко. Чувствуя горячую, влажную от пота кожу.

— Всегда рад служить, Карл Иванович, — ответил я. — Мы из одного котла кашу ели, плечом к плечу против одних врагов стояли. Вы для меня боевой брат и человек доблести. Для меня честь подставить вам своё плечо — в остроге, в балке… да где угодно.

Фон Визин усмехнулся — бледновато, через боль, но искренне. Уголки его глаз собрались в лучики морщин. В этом взгляде я увидел то редкое для здешних мест чувство — глубокое уважение равного к равному.

— За это, есаул, я тебя и уважаю, — тихо сказал он, не разжимая руки. — За то, что слово твоё с делом сходится. Нынче это редкость. В Москве таких людей мало. Ох как мало. Береги себя. В столице найдутся охотники и совесть твою купить, и честь на прочность испытать. Не продавай. И не ломайся.

— Постараюсь, Карл Иванович, — усмехнулся я. — Дух у меня крепкий.

Он сжал мою руку ещё раз, коротко и сильно, и отпустил.

— Помоги встать, боевой брат, — поморщился он. — Нам ещё до Москвы добираться. А мне совсем не по нраву лежать в этом овраге. Не для того ты меня штопал, словно добрый кафтан.

Я подставил ему плечо. Ротмистр опёрся на меня уверенно.

Мы поднялись. Его дыхание было хриплым, однако шаг оставался твёрдым.

Рейтары, кто остался цел, уже деловито, без паники, обирали наших мёртвых. Оружие, пороховницы, сапоги… Ничего нельзя оставлять. Это ресурсы. Да и хоронить придётся наспех, в неглубокой яме, привалив камнями: копать в этой каменистой почве могилы некогда и особо нечем.

С нескольких бездыханных вражин, которые всё же остались, тоже сняли всё необходимое.

Мы потеряли темп. Мы потеряли людей. Мы потеряли часть припасов — одна бочка разбилась, пару мешков с продовольствием были разрезаны и содержимое вывалилось в грязь.

Но мы были живы.

— Грузите раненых на коней, — приказал фон Визин своим, кивнув и мне. — Убитых… в овраг, камнями засыпать, прочитать молитву. И уходим. Быстро. Пока эти крымцы или ногайцы не вернулись с подмогой.

Впереди лежала дорога на север — долгая, холодная и решающая.

* * *

Мы отползали из этой проклятой балки, как побитые псы, только с той разницей, что зубы у нас все ещё были на месте и скалиться мы не разучились. Колонна двигалась медленнее, чем дозорная черепаха, с оглядкой и короткими остановками, словно сама балка не хотела выпускать нас живыми. Каждый куст, каждый подозрительный валун на склоне теперь вызывал у рейтар желание выпустить туда свинцовый привет, не спрашивая пароля, — слишком свежа была память о том, как из такой же безобидной тени уже вылетала смерть.