Иван Васильевич легко снял расстёгнутый кафтан и повесил его на спинку кресла. Потом сам задрал со спины рубаху. Я быстро вколол ему двух пчёл между двумя следующими позвонками, посчитал сорок секунд, вынул жала и одёрнул царю рубаху.

— Всё, государь! Могу быть свободен?

— Ступай, отрок. А после вечерни приходи. В шашки сыграем.

— Ага… Сыграем… Лоб до сих пор болит, — почесал я пальцами вокруг шишки.

— А если прикажу?

— Если прикажешь, то не только приду, а приползу, даже если мёртвый буду. Ты — государь. Твоё слово — закон.

Иван Васильевич посмотрел на меня подозрительно, но я был серьёзен.

— И не побоишься лоб подставить?

Я вздохнул.

— Голову жалко. Ты сказал, что мозг жидкий, раз его можно с соплями высосать, а значит он и стряхнуться может от щелбанов. Я как-то головой о землю ударился, голова потом так сильно и долго болела, что думать не мог.

— Ладно, — рассмеялся, поняв намёк, государь. — Побережём твою голову. А то, ежели она перестанет думать, то её только отрубить и придётся. Отрубим ежели, себе её возьму. На полку поставлю и вспоминать буду про Федьку-Пифагора.

Он подал плечи вперёд и насупил брови, а руки протянул ко мне.

— Зачем пужаешь, государь? — я реально чуть не обмочился от страха, такой зловещий у него был тон и поза.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся он довольный, что удалось создать образ, от которого может обоссаться восьмилетний пацан. — Испужался?

— Та ещё сука! — подумалось мне. — Артист, мля, больших и малых театров!

— Чуть не обделался, — признался я и подумал. — «Сниться мне в кошмарах будешь».

Царь отстранился и поморщился.

— Извини. Люблю я фряжский театр. А наши церковники запрещают его. Они всё мне запрещают! Всё! — вдруг он вскрикнул так, что я вздрогнул и всё-таки немного письнул в портки.

— У-у-у! — подумал я. — Как тут всё запущено! А ты говоришь, подойди и попроси, когда у тебя в опале.

— Так ты бы сделал театр втихаря. Вон, грека моего позови. Он читал мне Софокла и Гомера. Меня заставлял за ним повторять.

Я встал в «актёрскую позу» и, нагоняя жути трагическим голосом стал читать почти в рифму:

— Быстро в пещеру вошли мы,

— Но в ней не застали циклопа.

— Жирных коз и овец он

— пас на лугу недалеком.

— Или ещё… «Он же, как лев истребитель, на юниц рогатых нашедший, Коих по влажному лугу при блате обширном пасутся тысячи; пастырь при них; но юный, еще не умеет с зверем сразиться, дабы щитить круторогую краву».

Царь скривился.

— Гомер, Иллиада. Показывали греки. Это всё не то. Фрязи по-другому показывают. Эх, видел бы ты, как они меняют облик… Только что был любовником, а вдруг стал демоном, или тем же пастухом. И ведь веришь ему, что он демон. В жизни — простой фряг1, а облик меняет, как платье. Платье поменял, горб на спину нацепил, и вот его уже и не узнать.