— Справный ты получаешься. Ладный, крепкий. Красавчиком будешь. Только надо тебе к своей одёжке присмотреться. И её подбирать надо умеючи. Раз сам взрослеешь, то и платье по возрасту сшей. Вон, у рубахи рукава коротки…
Одежда и впрямь на мне была позорной. Кафтаны фрязина я отверг, едва примерил перед зеркалом. А до этого даже что-то носил из его гардероба.
— Не знаю, кого попросить, чтобы пошили.
— А давай, мои мастерицы тебе сошьют платье. Среди них и английские есть…
— Говорил я тебе, царица…
— Называй меня «тётушка» или «Анастасия Романовна», — перебила она меня. — Когда никто не слышит. Мне так приятно. А то, как не живая или имени у меня нет.
— Да-да, конечно. Анастасия Романовна, убрала бы ты от себя этих мастериц. Нет веры им. И ткани все стираются перед покроем?
— Всё, всё стираем, мой хороший.
Царица вдруг взяла меня за руку, и я испугался неожиданного проявления нежности. Однако взглянув ей в глаза, я не увидел похоти.
— Спаси тебя Бог, мой родной, — сказала царица. — Спаси и нас, ежели сможешь.
— Смогу, тётушка. Лишь бы ты не забоялась иголок. И тебе ставить надо. Долго ведь тебя травили.
— Надо ставить — ставь.
— Не забоишься?
Царица улыбнулась так мило и беззащитно, что у меня защемило сердце.
— Не думаю, что это больнее, чем когда дитя выходит. Я ради жизни детей много терпела. Пятерых ведь родила… Теперь ради своей жизни потерплю. Ибо, не будет меня, другая жена царю своих детей нарожает и не будет моему Ванечке. Потравят, как и меня. Дмитрия уже уби-и-и-ли-и-и-и, — заскулила царица.
Она заплакала тихо, но, глядя мне в глаза, вдруг уверенно и жёстко проговорила:
— Так, что лечи, Федюня, так, как можешь. Хоть коли, хоть — режь всё стерплю.
— Вылечу, Анастасия Романовна, матушка.
Царица прижала меня к себе и погладила по голове
— Славно поговорили, — подумал, я, вдыхая аромат чистого женского тела. — Полный допуск, мля.
Глава 23
Иван Васильевич очнулся и с удивлением уставился на лежащую рядом с закрытыми глазами царицу, всю истыканную иголками. Тело её лишь местами было прикрыто полосками ткани.
— Это что? — спросил он. — Это как? Согласилась?
— Посмотрела на тебя, государь, и сказала: «раз он не убоялся, то и мне бояться нечего».
— Ты гляди-ка, спит, — восхитился Иван Васильевич и глянул на меня. — Сберёг ты, Федюня, свою голову. Поставил на кон и сберёг. За это я тебе… За это я тебя… Ну не деньги же давать⁉
Царь задумался. Я молчал и тоже думал, но думал не о награде, а о том, что надо было бы опустить полог кровати и прикрыть наготу царицы. Найдя на стене шнур, держащий полог, отвязал и опустил полог на кровать.