— Да знаю я! — едва не вскричал царь. — Для чего и дали им в руки управу. Но противятся вотчинники и наместники, обирают общины помимо податей в казну. От того и хочу часть земель назвать своими, чтобы никто не смел на них кроме меня крестьян обирать. Под угрозой смертной казни. И чтобы сберечь земщину.

Царь грустно «повесил» голову.

— Да ведь не дадут бояре казнить татей. Сколько уже раз было такого. И митрополит… Заступничек, мать его растак!

Я сидел на скамеечке и потихоньку охреневал, всё больше запутываясь. У меня не укладывалось в голове. Как это: создать опричнину, чтобы сохранить на её землях земщину? Земщину в опричнине? А в земщине тогда, что, земщины нет?

Я всегда думал, что в земщине — земские законы, а в опричнине, которую должен вот-вот организовать Иван Грозный, не земские законы. И вдруг спираль, в которую превратились мои мысли, раскрутилась. Оказалось всё совсем наоборот. Земские законы ввели по всей земле, и вот для того, чтобы сохранить новый устав, царь и совершил разделение государства на две части. Капец, что творилось у меня в голове. Сам «попаданец» корчился в судорогах, а я сделал выводы самостоятельно и гордился собой.

Самое интересное, что, как я узнал из «запасников памяти попаданца», Россию от поляков в 1611 году освободило земское ополчение, пришедшее с опричных земель. Фух! Разобрался кажись. Значит, я правильный сделал выбор, поселившись в Александровской Слободе.

Тем временем песок весь ссыпался, и я освободил царицу от игл, постепенно укрывая её покрывалом. Сделав последнее движение, пробуждающее «спящую красавицу», я прочитал пришедшие из чужой памяти стихи:

— Пора, красавица, проснись: открой сомкнуты негой взоры. Навстречу утренней Авроры, звездою Севера явись!

— Что это ты, Федюня! — испугался Иван Васильевич. — Чаю колдуешь?

Я вздрогнул словно сам очнулся. Мысли, мысли, мысли, будь они неладны.

— Куда мне колдовать. Навеяло строки складные. Как гимн церковный. Вот и проговорил.

— Гимн? Церковный? Я люблю гимны. Сам пишу. А ну, прочти.

— Помоги царицу одеть, государь, не прислугу же звать⁈

Пока мы с Иваном Васильевичем одевали царицу, я усиленно думал, что ему наплести на счёт стихов. Придумал…

— Зима тут в этой жаре вспомнилась и царица спящая… Вот и родилось… Мороз и солнце! День чудесный! Ещё ты дремлешь, друг прелестный — пора, красавица, проснись: открой сомкнуты негой взоры. Навстречу утренней Авроры, звездою Севера явись!

— Ах, как прелестно! — вздохнула царица.

— Да уж… Как там у греков? Амур пронзил твоё сердце?

Я фыркнул.

— Скажешь тоже, государь. Какой Амур?