— Павел Васильевич. Я думал, мы потеряем урожай.

— Знаю, что думал.

— С мая думал. Когда йодид раздавали — думал. Когда замеры начались — думал. Когда буртам подтяжку делали — думал. У меня бригада в эти три месяца ходила не в свою работу, а в подготовку к тому, что в работу всё равно не пойдёт.

— И что.

— И вот — пошло. Тридцать два. Крепкое зерно.

— Ты собрал, Андрей. Не я.

Он повернул голову. Посмотрел на меня.

— Павел Васильевич, я и без Вас знал, что это я собрал. Я Вам не за этим. Я Вам — спасибо.

— За что.

— За то, что Вы из меня не сделали героя. Вы из меня сделали бригадира.

Он встал. Постоял ещё секунду, глядя на пустое поле. И пошёл к УАЗу.

Я остался на пеньке.

Кузьмич нашёл меня там через час. По времени я не следил, по солнцу — солнце уже легло на западный край, у нас в августе оно к шести начинает желтеть. Кузьмич подошёл со своей стороны поля, со стороны Зоиного двора, через тропу. Сел рядом. Кепка у него была сложена пополам в руке — он её к старости начал в руке носить чаще, чем на голове.

— Палваслич. — Он не повернулся ко мне. Смотрел вперёд. — Тридцать два. Я бы — взял тридцать восемь.

— Кузьмич, ты бы взял.

— А Андрей — тридцать два.

— Андрей взял своё.

Кузьмич помолчал.

— Палваслич. Я когда сюда сорок шестом приехал — здесь брали восемь. С гектара. Восемь. Через десять лет — двенадцать. Через двадцать — двадцать два. Через тридцать — тридцать. Сейчас — тридцать два. Я не дотяну до того, чтобы тут брали пятьдесят. Но Андрей дотянет. Это я тебе говорю.

— Согласен.

Кузьмич посидел ещё с минуту. На дальней меже стояла одинокая берёза, та, которую он не спилил в восьмидесятом по моей просьбе, оставил её для тени тракторам. Кузьмич её перед уходом всегда оглядывал, как будто проверял, не свалилась ли. В этот раз тоже оглядел.

— И ещё. — Он повернулся. — Палваслич. У нас в этом году получилось не потому, что Андрей бригадирствовал второй год. У нас получилось потому, что ты с зимы знал.

Я подождал.

— Что знал, Кузьмич.

— Не моё дело — что. Моё дело — что знал. Это я тебе один раз скажу. Больше не скажу.

— Принял.

Он надел кепку, встал, отряхнул штаны от пыли и пошёл к своей тропе.

После ухода Кузьмича я остался на пеньке ещё на короткое время. Поле перед глазами было пустое и закрытое, как закрытая в правлении папка. По западному краю стерни тянулись валки соломы. Я сидел на пеньке и думал не о Чернобыле, и не о Москве, и не о завтрашней ночи в правлении с квартальными бумагами. Я думал о тридцати двух центнерах, о том, что в восемьдесят шестом по нашей области эта цифра ляжет в верхнюю треть; о том, что многие соседи сейчас, к двадцатому августа, ещё досчитывают свои потери от майской паники; о том, что Тополев уже звонил Михалёву и в ту же неделю звонил Медведев, и что практика замеров, которую мы с мая тащили как временную меру, через осень станет нормой в области, а через несколько лет, я знал по своему счёту, станет нормой в стране. Но это была мысль, на которую я в эту минуту имел право, и я её прокрутил коротко, без слов и без эмфазы, как прокручивают в голове рабочую цифру.