— Это я понял.

— И у Медведева, как я знаю, не замеряли.

— У Медведева не замеряли.

— А зерно у меня уже на току. И его уже забрали на элеватор первой партией — пятьдесят восемь тонн.

Тут он остановился, как будто сам услышал то, что только что сказал.

Я думал две секунды.

— Алексей Никифорович, йод к августу уже ушёл. Сергей Николаевич мне это с мая в три приёма объяснял, пока я не перестал путать. Сейчас вопрос не в йоде, а в том, что осталось в почве. По нашей области выпало умеренно, не Брянщина и не Гомельщина. У нас по замерам — норма. У Вас, скорее всего, тоже выйдет в норме. Но это надо не обсуждать. Это надо мерить.

— Понял.

— Звоните Михалёву. Я ему сегодня скажу, что Вы будете звонить.

— Скажите.

— Скажу.

Тополев надел кепку. Постоял у двери, в дверной проём окинул взглядом двор. Двор у нас в правлении в августе пустой, все на полях.

— Дорохов. А Вы откуда знаете, что в августе йода уже нет?

— У меня Михалёв с мая. Я с ним за это время многое выучил.

Тополев посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрят, когда хотят что-то спросить, а потом передумывают спрашивать.

— Хорошо, — сказал он. И вышел.

Зинаида Фёдоровна сняла очки, протёрла их рукавом блузы, надела обратно. Сказала, не поднимая головы от счётов:

— Звонить будет.

— Будет.

— И Медведев потом будет. По цепочке.

— И Медведев.

Она подсчитала на счётах что-то быстрое, скинула костяшки.

— Павел Васильевич. — Она наконец подняла голову. — Я вот по бумагам, по проводкам, по нашим расчётам всё помню. И вижу. И знаю, что у Вас в мае было, чего у нас формально не было. И вижу, что у Вас сейчас. Я с весны Вам сказала, что молчать буду долго. Я молчу. Но я хочу спросить только одно. Не для книжки и не для следствия. Для себя.

— Спрашивайте.

— Долго это будет ещё нам всем нужно — молчать?

Я подумал.

— Цезий распадается тридцать лет до половины. Зерно по нашим полям — в норме уже сейчас, с этого года. По области — лягут разные цифры, у кого-то выше, у кого-то ниже, но в зерне, если оно не из самой грязной точки, ничего страшного не будет. По здоровью — это другой счёт, и его никто пока не считает, и считать не будут долго.

— А молчать?

— Молчать — пока не поймёт страна. Не пойму я, не поймёте Вы — а поймёт страна. Это другой срок.

Зинаида Фёдоровна качнула подбородком. Вернулась к счётам. Подсчитала ещё что-то, сложила, отщёлкнула. Не глядя на меня, добавила:

— Я с пятьдесят шестого работаю в этой бухгалтерии. С шестьдесят четвёртого — главным. У меня в шкафу лежит четыре толстых папки за разные годы, в которых половина приходных ордеров не соответствует тому, что в действительности приехало с базы. Это не я нарушала. Это так было устроено. Я записывала так, как было устроено. Я могла бы рассказать в следствие историю каждой папки, и из этого вышла бы не история «Рассвета», а история того, как у нас в стране записывают то, чего никто не отменял. Я не рассказываю.