В половине одиннадцатого занесли почту. Газеты, два конверта, телеграмма от Тополева по семенному. Я разбирал стопку, когда дверь открылась без стука и в кабинет вошёл Лёха.

Он был без шапки. Куртка нараспашку. Лицо — белое, с теми лёгкими красными пятнами на скулах, какие бывают у деревенского мужика, который последние полчаса бежал.

— Павел Васильевич, — он остановился у двери, не входя дальше двух шагов.

— Ну, — отозвался я и отложил почту в сторону.

— Машу повезли. Час назад. В райцентр.

Я закрыл блокнот и отодвинул его на угол стола.

— Сама шла или уже плохо ей было?

— Сама. Воды отошли с утра, мы ждали, она сказала, нормально. Потом схватки. Я в ФАП, Варвара сразу в скорую. Скорая увезла, я за тобой.

— Сел, Лёш, — и я указал на стул у стола.

Он сел. Не на стул для посетителей, а на край моего стола, и тут же встал. Я указал ему на стул второй раз. Он сел туда, куда показано.

Я подвинул к нему графин с водой и стакан.

— Пей, — и я подвинул стакан ближе к нему.

Лёха налил, но не выпил. Стакан стоял у него в руках, и было видно, как пальцы дрожат — не сильно, мелко, как у человека, который трое суток не спал и сейчас собирается не спать ещё трое.

— Павел Васильич. Я не знаю, что делать.

— Ничего сейчас не надо. Поедешь к ней. Один поедешь или с матерью?

— Один, — ответил он, как через силу. — Мать в Залесье, ей пешком два часа. Не успеет.

— Ясно. УАЗик возьмёшь — ключи у дежурного, я скажу выдать. По дороге заедешь к Зинаиде Фёдоровне, передашь от меня: вечером я её привезу к тебе в больницу. Понял?

Он смотрел на меня, не понимая.

— А Зинаиду, Павел Васильич, зачем?

— Затем, что ты в коридоре сидеть будешь. Один. До утра, может быть. Я тебя одного не оставлю.

Лёха не ответил, только поставил стакан, встал, дошёл до двери и обернулся, держась за косяк.

— Павел Васильич. А если…

— Лёх. Пока «если» нет. Есть Маша в роддоме, ребёнок на подходе, Варвара по своим каналам уже всех в больнице предупредила. В деревне тоже узнают раньше, чем ты до райцентра доедешь. Ты к ней. Я следом.

Он закрыл дверь с той осторожностью, с какой закрывают её больные люди, чтобы не разбудить спящих.

Я постоял у окна. На площади перед правлением стояла «Волга» с закрытыми дверями — водитель обедал у себя. Из трубы ремонтных мастерских шёл ровный, серый дым. У школьного забора кто-то из старших мальчишек гонял доской лужу, расплёскивая её на сапоги младшим, и младшие визжали так, как визжат только в апреле, когда первый раз без варежек.

Я снял трубку и набрал ферму.

— Антонина Андреевна. У Фроловых в работе. Машу час назад в роддом.