— Ну, наконец-то, — отозвалась Антонина с той своей особенной интонацией, в которой и облегчение, и расчёт сразу. — Нужно что от меня?

— Творог. Если есть свежий, банку отложи. Передам с Зинаидой Фёдоровной вечером. И Семёнычу скажи: пусть зайдёт к Лёхе по дороге, по-простому. Не как ветеринар. Как сосед.

— Поняла, Павел Васильевич, всё сделаю.

Я положил трубку и вернулся к стопке почты. Газеты пришлось отложить — новости из них меня сегодня всё равно не достигали. Снаружи пацаны по-прежнему бесились над лужей. В годовом плане этого пункта не было. В бухгалтерских ведомостях тоже. А по факту именно такие события и держали деревню крепче любого хозрасчёта.

Я закрыл блокнот и пошёл за Зинаидой Фёдоровной.

Она сидела у себя в бухгалтерии — сухая прямая фигура за столом, заваленным ведомостями. Я постучал и вошёл, не дожидаясь ответа. Зинаида Фёдоровна подняла на меня глаза поверх очков, и по тому, как она их подняла, я понял: Лёха уже заезжал, и она знает.

— Павел Васильевич. Я готова. Сумка собрана с обеда.

— Тогда поехали. К семи будем там.

Она встала, открыла нижний ящик стола, достала плотную сумку — судя по объёму, в ней лежало гораздо больше, чем нужно человеку на одну ночь, — и пошла к двери, не оглядываясь, как ходит человек, который проделывал этот путь много раз и знает, что ничего лишнего на столе не оставил.

В машину я посадил Зинаиду Фёдоровну на переднее сиденье, потому что сзади было холоднее. Машину взял служебную, водителя отпустил — он только утром после смены, тащить его в ночную поездку смысла не было. Мы выехали из правления в начале шестого. Дорога стояла мокрая, в лужах отражалось низкое серое небо.

В райцентре больница стоит в тупике улицы Советской — за рынком, между военкоматом и старой пожарной частью. Двухэтажная, кирпичная; краска на наличниках облезла ещё лет пять назад и с тех пор не обновлялась. Мы подъехали к семи вечера. Снег у крыльца уже стаял, открылся бурый газон с прошлогодними листьями и втоптанным окурком от ЛОРа.

Зинаида Фёдоровна вышла из машины с термосом и плотным свёртком; в свёртке угадывался пирог, пелёнки и ещё что-то, чего я не разглядел. Свёрток был перевязан куском бинта. Бинт у неё всегда был с собой, зачем — она никогда не объясняла.

В коридоре второго этажа пахло хлоркой и чем-то ещё, тем особенным больничным запахом, который не выводится никаким проветриванием. Кафель на полу местами выбит. Под лампочкой в дальнем конце сидел Лёха: на жёсткой деревянной скамейке, локти на коленях, голова опущена. Он обернулся, увидел нас, попытался встать.