— Сиди, сиди, — Зинаида Фёдоровна подняла ладонь, чтобы он не вставал.

Она подошла к нему первой. Не обняла; она вообще никого не обнимала, кроме внуков. Поставила термос на скамейку, села рядом, свёрток положила на колени.

— Как Маша, Лёш? — она спросила это так, как спрашивают о погоде.

— В палате. Никого не пускают. Сестра выходила час назад, сказала, раскрытие идёт, — он отвечал, не поднимая головы.

— Это нормально. Пирог будешь?

— Не хочу, — Лёха покачал головой, не поднимая её.

— Тогда чай. Грибы вторично с холода — не пища, чай — нужен.

Она открутила термос. От него повалил пар, в коридоре он быстро рассеялся. Налила в крышку, протянула Лёхе. Лёха взял двумя руками, подержал, не пил.

Я сел напротив, на такую же скамейку. Лампочка под потолком жужжала тихо, на одной ровной ноте.

В дальнем конце коридора кто-то закричал — женский голос, протяжный, ровный, без слов. Лёха вздрогнул всем телом, разом, как от удара по плечу.

— Это не Маша, — Зинаида Фёдоровна произнесла это спокойно, без интонации. — Это с другой палаты. У Маши голос другой.

— А вы откуда, — он начал и не закончил вопрос.

— Я сегодня уже прислушивалась, пока тебя не было. Лёш. Пей чай.

Он отпил. Я смотрел на них с трёх метров. Зинаида Фёдоровна сидела очень прямо, руки на коленях, очки чуть сползли — она поправила их одним движением. Канцелярит, которым она говорит на работе, исчез из её речи полностью; голос остался тем же сухим, точным, профессионально немногословным, но из этого голоса ушла всякая дистанция.

— Павел Васильевич, — обратилась она ко мне, не глядя в мою сторону, — Вам ехать. Утром планёрка.

— Подожду, — ответил я, не двигаясь со скамейки.

— Ехать. Я останусь. Я тут до утра, у меня и матрас в сумке, если что; у санитарки знакомая, разрешит лечь.

— Зинаида Фёдоровна, — я попробовал её мягко переубедить, — ничего, если мы оба.

— Павел Васильевич. Лёхе нужен один человек, чтобы рядом сидел и не лез. Это умею я. Вы мужикам в деревне утром нужны.

Я не стал спорить и натянул куртку, чтобы не выглядеть упрямым.

Лёха поднял голову, впервые за весь вечер.

— Павел Васильич. А я первый раз. Я даже не знаю, что я сейчас должен.

— Ничего, — Зинаида Фёдоровна положила ему ладонь на запястье, на одну секунду, и убрала. — Первый раз страшно всем, Лёш. Даже тем, кто потом говорит, что не страшно. Врут. У меня их четверо, и каждый раз я думала, что не выдержу. Каждый. Сейчас я тебе расскажу, как у меня было в пятьдесят шестом, и ты послушаешь. Не для того чтобы успокоить. Для того, чтобы у тебя в голове лежали чужие восемь часов вместо твоих собственных. Свои — длиннее.