Она впервые за день улыбнулась короткой, школьной улыбкой, какой улыбалась двадцать лет назад, когда я отвечал на её вопросы по русскому языку и попадал не во все.

— Ладно, — сказала она. — Спать.

* * *

Минводы встретили нас тёплым, влажным ветром и тем особым кавказским светом, какого нет нигде севернее Воронежа. Я сошёл на платформу первым, подал Валентине руку. Она ступила, оглядела вокзал, низкое, белёное, с лепниной по карнизу здание, и тихо проговорила:

— Боже мой.

От Валентины я такого почти не слышал. Отметил.

Кравченко стоял у машины, не «Волги», как у нас, а серого «Москвича-комби», такого же запылённого, как у нас. Хороший знак: председатель совхоза, который не выписал себе автомобиль чином повыше. Загорелое лицо, светлая кепка, усы. В одной руке букет нарциссов, явно домашних.

— Палыч! — крикнул он через площадь. — Ну наконец-то!

Подошёл, обнял. Передал букет Валентине.

— Валентина Андреевна, добро пожаловать в Ставрополье. У нас май, у нас солнце, у нас Татьяна стол накрывает третий час. Если опоздаете, она нас обоих не простит.

Валентина приняла нарциссы, чуть растерянно. Кравченко протянул ей руку, помог сесть в машину. Я сел сзади.

— Едем не на совхоз, — обернулся он через плечо. — Сначала домой. Татьяна сказала: «Привезёшь людей с поезда, сразу за стол». А завтра на виноградник.

— Завтра на виноградник, — повторил я, чтобы запомнить порядок.

— И послезавтра, и послепослезавтра. Виноградник у нас главная религия, после семьи.

Он засмеялся, негромко. Машина выехала с привокзальной площади и пошла по улице, обсаженной тополями. Тополя стояли в молодой листве; на лобовое стекло липла мелкая пыльца и дорожная влага. Дворники Кравченко включил, потом выключил.

— Бесполезно, — сказал он.

* * *

Виноградники начинались за окраиной села: широкими ровными рядами, на склонах, уходящих к горизонту. На самом горизонте, в дымке, стоял двугорбый профиль Бештау. За ним угадывался Эльбрус, но я не был уверен, что вижу его в самом деле, или мне кажется.

На винограднике нас встретил молодой агроном, лет двадцати восьми, худощавый, в кепке набекрень, в синем рабочем костюме. Армянин, по лицу видно. Звали его Ашот.

— Николай Трофимович, — обратился он к Кравченко по-деловому, — на седьмом участке хлороз. Похоже, питание просело. Железо или вода, пока не пойму.

— Думай, — ответил Кравченко. — К пятнице план. С расчётом по гектару.

— Сделаю.

Ашот повернулся ко мне, протянул руку. Рукопожатие у него было крепкое, как у Артура; ритм речи тоже похожий, с лёгкой инверсией.

— Павел Васильевич. Я слышал. У вас в Курской области молокопровод и колбасный цех.