— И ещё дозревочные камеры на сыр. Скоро.

— Сыр это серьёзно. У нас нет сыра. У нас зато масло. Сыр пробуем третий год, не получается.

— Закваска?

— Закваска. И температура. И дисциплина. Особенно последнее.

— А что у вас по молочному стаду? — спросил я, потому что разговор о сыре сам уходил туда.

— Триста двадцать голов. Удои ниже ваших. У нас климат: лето сухое, корма с осени слабее. Но мы не доим в рекорд. Мы доим в стабильность. Знаете формулу: лучше двенадцать литров каждый день, чем восемнадцать в среду и шесть в четверг.

— Знаю.

Ашот достал из кармана сложенный вчетверо листок: ведомость по бригаде. Цифры по доярке, по корове, по неделе. Аккуратно, в две колонки. Я просмотрел.

— У вас третья бригада по жирности сильнее нашей. Зоя?

— Зоя.

— Жир от люцерны, — кивнул Ашот. — У вас её мало.

— У нас её мало, — согласился я.

Я посмотрел на Ашота и почему-то подумал об Артуре. Не возрастом — ритмом. Та же собранность, та же привычка держать в голове не одну цифру, а всю цепочку. Через десять лет этот молодой человек, может быть, будет директором совхоза вместо Кравченко. А может, переедет в Москву, и его перемелет так же, как Артура. Невозможно угадать заранее.

— Знаете, — сказал я Кравченко, когда мы отошли от Ашота, — у меня в «Рассвете» друг почти такой же. Тоже армянин. Только постарше.

— И тоже из Москвы?

— Был. Сейчас переезжает к нам в деревню.

Кравченко глянул на меня внимательно.

— В нашем деле такие переезды против ветра. Зачем человеку из Москвы в деревню?

— Затем, что в Москве с ним обошлись плохо. А деревня простит.

— Деревня, — медленно повторил Кравченко, — простит, если заслужит. Если придёт работать, простит. Если придёт прятаться, нет.

Формулировка хорошая. Я её запомнил.

Мы пошли вдоль ряда. Виноградная лоза была невысокая, ещё в розоватых почках; кое-где уже выпустила первые зелёные листья. Кравченко шёл медленно, ощупывал лозу.

— Хороший май. Мокрый. Грозы ночные, тёплые. Если июнь не подведёт, будет урожай как в семьдесят восьмом.

— А если подведёт?

— Если подведёт, будет как в восемьдесят первом. Тоже жить можно.

Он помолчал. Потом, не глядя на меня:

— Я слышу слухи. Про новую кампанию. По водке.

Внутренне я подобрался. Корпоративная привычка: когда собеседник заходит издалека, слушать, что он не сказал.

— Какие слухи?

— Говорят, готовят постановление. Жёсткое. Цены поднимут, продажу ограничат. И главное, будут давить виноделие. Нашего товарища спрашивают: «Зачем стране столько вина?»

Я сделал вид, что обдумываю. Внутри привычно щёлкнул управленческий счётчик, но здесь он был бесполезен. Здесь нужно было ровно столько, сколько мог сказать председатель курского колхоза, который иногда ездит в Москву и слышит обрывки.