— Николай Трофимович, я не в том кругу, чтобы знать точно. Но воздух, да. Воздух такой. Меньше продавать. Больше учить не пить.

— Учить не пить, — повторил Кравченко. — Это же лозу под топор.

— В нашей истории такое бывало.

Он остановился, оглядел ряды, уходящие к горизонту.

— Знаешь, я в этом совхозе четырнадцать лет. Виноградник не пшеница. Виноградник это двадцать лет до полного урожая. Сорт, схема посадки, орошение. Если срубишь, потом не восстановишь. Не за два года, не за пять. Никогда.

— Знаю.

— И всё же, будут?

Я выдохнул.

— Если будет постановление, разница будет не между «выполнить» и «не выполнить». Разница будет между теми, кто станет рубить живое, и теми, кто сначала прочитает каждую строчку, каждое приложение и каждую методику учёта.

Кравченко долго разглядывал меня. Потом наклонил голову, медленно, как человек, который принял решение, но решения не сообщает.

— Спасибо. Я понял.

Мы пошли дальше. Ашот ждал нас у трактора: у него были вопросы по гербицидам.

* * *

Валентина шла позади, метров в пяти. Я видел её краем глаза. Не отставала, не скучала, не смотрела по сторонам туристкой. Слушала. И не слова — слова она и в Курске слышала. Интонацию.

Позже, к вечеру, когда мы переодевались у Кравченко перед ужином, она негромко скажет, поправляя воротник:

— Ты с ним разговариваешь как с Кузьмичом.

— С Кравченко?

— С Кравченко. Как со своим.

И я пойму, что она увидела то, чего я ей словами не объяснял уже шесть лет: что у меня есть «свои» и «не свои», и география тут ни при чём. Ставропольский Кравченко — свой. А первый секретарь обкома в Курске, чью фамилию я дома не люблю произносить, нет. И что эта карта «своих» больше, чем ей казалось. И, кажется, расширяется.

* * *

Дом Кравченко стоял на тихой улице в селе, в десяти километрах от совхозной конторы. Каменный, под черепицей, с виноградной лозой у крыльца. Татьяна вышла встречать на крыльцо: невысокая, седеющая, в темно-синем платье; передник снять не успела.

— Валентина Андреевна! Наконец-то. Николай меня извёл: «Зайдут, зайдут». — Она обняла Валентину, как давнюю знакомую. — Устали?

— Устала.

— Значит, сначала за стол. Потом спать. Утром гулять.

В доме пахло мясом, тёплым хлебом и чем-то пряным, чего я не сразу узнал, кинзой. Стол в гостиной был накрыт на пятерых: четыре места уже заняты приборами, одно стояло в стороне, отдельно.

— Пятый? — спросил я у Кравченко.

— Заглянет к чаю. Старый знакомый из Ставрополя. Я тебе говорил, Иван Сергеевич.

Не говорил. Но это было из тех формулировок, на которые не возражают.

Сели. Татьяна подала суп: харчо, остро, как полагается. Валентина ела медленно, осторожно. Кравченко наливал, рассказывал про Ашота, про винодельческий цех, про племянника, который этой осенью идёт в военное училище. Татьяна вставляла учительские уточнения: «Не 'в этом году", а 'с осени"». Похоже на наш с Валентиной вечерний ритм, только зеркально.