Она это сказала почти теми же словами, что и в августе восемьдесят четвёртого, в этой же кухне, после этого же чая. Но добавила другое:

— Только в комбайне после двенадцати часов на жаре пятьдесят семь — это уже не молодой. И комбайн уже не его.

Она знала. Я ей не говорил, но она знала. У Валентины это давно работало без слов: ферма ближе ста метров, школа ближе двухсот, ток ближе трёхсот; новости приходили к ней раньше, чем я приносил их домой.

— Кузьмич сам решил, — сказал я.

— Он сам решал и в восьмидесятом, когда выходил с операции. А ты ему сам тогда дал отпуск. Вот так и сейчас.

Я не ответил. Валентина не любила, когда отвечают на то, что она сказала «вот так»; в её учительской шкале «вот так» означало точку, после которой ученик может пойти и подумать.

Ивлев приехал двадцать восьмого августа, под вечер. На синем «Москвиче» (не комби, обычный четыреста двенадцатый, неновый), с щербатым крылом справа. Ржавчина на крыле уже подошла под краску изнутри. Он вышел не сразу: посидел за рулём, посмотрел на правление, на крыльцо, на фронтон школы. Я наблюдал из окна. Известный жанр: председатель колхоза приехал, сейчас будет полтора часа смотреть, не показывая, что смотрит, а потом скажет «согласен».

Ивлев был на одиннадцать лет старше меня и на голову ниже. В прошлом году я его видел на областном совещании: тогда он сидел в третьем ряду, не поднимал головы и записывал. Я не понял, кто он. Дымов мне потом сказал: '«Передовой Октябрь", Ивлев, осторожный, медленный, своё хозяйство держит уже шестнадцать лет.»

— Иван Фёдорович.

— Павел Васильевич. Здравствуйте. — Он пожал руку коротко, без давления. — Я не на час. На полтора. Может, на два.

— Сколько надо.

Я повёл его сначала на ток. Митрич в восьмой раз за день мерил пробу. Ивлев это увидел и не задал ни одного вопроса. Через пять минут он сам взял у Митрича дощечку, прочитал столбик, измерил влажность, окинул взглядом термометр на фасаде сушилки.

— Вы сушите минимально.

— Мы сушим минимально.

— А расход на сушку у Вас сколько по тонне?

— Полтора рубля.

— У меня три двадцать.

Ивлев это произнёс ровно, без жалобы. Я отметил: пришёл с цифрами в голове. Это значило, что разговор пойдёт быстрее, чем я ожидал.

С тока я повёл его на ферму. Антонина встретила в проходе коровника, белый халат, платок, без вступлений:

— Иван Фёдорович, Вам творога, варенца, хлеба от Бэлы. На обратную дорогу. Сетка в правлении.

Ивлев не ответил, кивнул. Антонина пошла дальше; отвлекать она не любила.

В правлении я положил перед Ивлевым папку с цифрами по сети, по четырём колхозам, и формой типового договора, который Зинаида Фёдоровна за зиму довела до того состояния, когда его уже можно было показывать. Ивлев читал двадцать минут, не задавая вопросов. На двадцать первой минуте отложил папку, положил руки на стол ладонями вниз, как Дымов утром (мне это совпадение не показалось значимым; так кладут руки многие, кто хочет сесть в разговор крепко).