— А как же мистер детектив?
Очкарик хмыкнул.
— Он своё получил. Видела бы ты свою рожу.
Старушка задумалась. Потом снова потянулась к корзинке и достала оттуда моток синей пряжи.
— Знаешь, не считай меня совсем уже тварью последней, — попросила она. — Лучше посмотри на это. Вглядись.
Очкарик покосился на пряжу.
— Чего глядеть?
— Буркалами своими гляди внимательно.
Тот присмотрелся и присвистнул.
— Да. Про них я как-то и не подумал. Только они не пойдут в клинику работать, с ихними людоедскими запросами.
— А это уже не твоя забота, — сварливым голосом ответила старушка. — Я сама всё сделаю. Рекрутирую в лучшем виде, не сомневайся, ну и прораба твоего согну в дугу, как ты и просил. Считай, это мой вклад в хорошее дело.
Потом они сидели молча и наблюдали, как молодая семья уходит от них в сторону выхода. Четырёхглазый как-то и сам не заметил, как в его руках появилась сигарета. Старушка увидела, как он хлопает себя по карманам, и тут же извлекла из корзины зажигалку.
— Боже мой, — зажав сигарету между указательным и средним пальцем, жаловался Четырёхглазый. — Как мы живём? Гробим одних людей, чтобы спасти других. В чём смысл вообще? Разве в этом смысл? Это всё неправильно. Мы должны спасать, учить, лечить, жить и радоваться, но почему-то, чтобы одни были счастливы — другие должны умереть.
— Ты всё усложняешь, — невозмутимо щёлкая спицами, отвечала старушка. — Это всё философия бытия. Надо просто жить. Жить и радоваться простым вещам. Вот когда ты в последний раз радовался?
— Когда пил, — припомнил Четырёхглазый. — Когда пил, я всегда радовался, но с тех пор, как я стал завхозом, я завязал. С тех пор ни грамма.
— И память твоя всё хуже и хуже, — улыбнулась старушка. — Вижу я, милок, твоя машина заблокировала другую, а вокруг твоей машины женщина молодая бегает, вся накрашенная, расфуфыренная, аж страсть. Вижу, злится она, скоро будет тебе по телефону звонить.
— А ну да. Это ко мне, — согласился очкарик. — Всего доброго.
— И тебе, милок. И тебе.
Хреновое воскресное утро
— Гаспар Петрович, извините за наглый звонок, у вас там в Польше, наверное, семь утра ещё, но дело, по которому я вам звоню, не требует отлагательств. Алло? Нет, не судебный пристав и не из опеки, давайте не будем играть в угадайку, и я вам сам изложу суть...
Светловолосый мужчина в старомодных очках остановился перед дверью, ведущей в кафе, и, подняв голову, прочитал вывеску.
— Венеция. Ага, то что нужно. Это же её каждую весну канашкой затапливает.
— Какая канашка? Я не понимаю... Говорите громче... — донеслось из телефона, который он только что убрал от своего уха.