— Думаю, ты прекрасно знаешь, что я хочу, Амина. Улучшить отношения с Амелией…
Я смеюсь, чем перебиваю его. Эмин замолкает, хотя, понимаю, что ему есть что сказать. Но так смешно, когда продолбаны столько лет из-за его ошибок… Никогда не забуду бессонные ночи Амелии. И все из-за него!
— Я не понимаю… Тебе не стыдно? Вообще?
— Сбавь тон, Амина, — говорит он слишком спокойно, но так, что я моментально затыкаюсь. — Я позвонил не спорить. И не ссориться. Позвонил, чтобы попросить… о помощи. Да, я предполагаю, как Амелии было плохо. Я и сам не хотел, чтобы все так получилось… Но вышло так, как вышло. Хочу исправиться. Хотя бы немного. Постараться…
— Ты ничего не знаешь! Если бы знал — не стал бы звонить. Она подпустит тебя к себе, если посчитает нужным. А если нет, значит, не заслужил. Доброй ночи, Эмин.
Мне настолько плохо, что с трудом соображаю что говорю и делаю. Не хочу я лезть в их дела. И советы давать не хочу. Я бы такого парня не простила. Несмотря даже на любовь, которая за годы никуда нн делась — я ведь даже не сомневаюсь, что чувства Амелии к Эмину все те же…
Желая поскорее уснуть, я иду в комнату. Не помню, как засыпаю. Это не сон, а провал в горячую, липкую трясину. Тело ломит, будто по нему проезжает асфальтовый каток, а в голове пульсирует тяжелый, глухой гул. Я закутываюсь в одеяло с головой, хотя сквозь дремотный бред понимаю — в комнате душно. Но меня бьет мелкая, непрекращающаяся дрожь. Внутренний озноб, который выходит из самой глубины. Мне снятся обрывки: темный седан во дворе, искаженное злобой лицо под кепкой, которое я на самом деле не видела, но мой мозг уже дорисовывает в подробностях. И голоса. То хриплый и полный ненависти — «дрянь». То низкий, бархатный и леденящий до костей — Эмина.
Где-то очень далеко, сквозь плотную пелену всего кошмара, пробивается звук. Чей-то голос. Знакомый, такой теплый. Он зовет меня по имени, но до него невозможно дотянуться. Я пытаюсь откликнуться, однако губы не слушаются, веки налиты свинцом, неподъемные.
Потом чьи-то прохладные, нежные пальцы касаются моей щеки. Прикосновение такое явное, такое реальное на фоне всеобъемлющего жара, что я едва слышно стону.
— Амина, — голос становится ближе, пробиваясь сквозь вату в ушах. — Поднимайся, родная. Тебе надо принять таблетку.
Мои мысли рваные, ватные, поймать и собрать их воедино нереально. Я что-то невнятно бормочу, чувствую, как кто-то осторожно помогает мне приподнять голову. Подушка под ней мокрая и холодная от пота.
— Рот открой.
Я послушно разжимаю губы. На язык падает горьковатая таблетка.