В одиннадцать сорок пять с ратуши начали бить. Нет, не с ратуши — у нас в Бережанске ратушного боя нет, у нас колокольня Преображенского собора отбивает часы. Серафим, видимо, сам сегодня поднимался на колокольню (или его послал пономарь Саша) — удары сегодня были особенно ровные и длинные, по-праздничному.

Двенадцать ударов.

В первый — я стоял на крыльце, шапку не надел, с непокрытой головой. Снег тонко оседал на волосы.

Во второй — услышал в соседнем дворе у Тихомировых короткое «Ура!», приглушённое, домашнее.

В третий — в моём собственном окне второго этажа зажглась вторая свеча: Николай, видимо, всё-таки не ложился спать, а тоже встречал год.

В четвёртый — в окне Аграфены внизу мелькнула её фигура с платком на голове, она крестилась перед иконой Казанской Богоматери (она всегда перед иконой в Новый год крестилась трижды, по счёту «за отца, за сына, за Святого Духа»).

В пятый — я подумал, что через двенадцать лет Стрешневу будет пятьдесят пять, а Ракитину — пятьдесят. У них совпадает возраст старения, когда в России девятнадцатого века серьёзного мужского пика достигают к шестидесяти.

В шестой — подумал о Катерине в Москве. Видимо, готовится к свадьбе. Серёжа спит.

В седьмой — подумал о Варваре. Видимо, одна. Свет в её окне выключен — я видел это полчаса назад, проходя мимо дома.

В восьмой — подумал о Гордееве. Наверное, у него дома сейчас сидят гости, обычный купеческий новогодний стол, Мальцев с женой Агафьей, дети. Мальцев, возможно, поднимает бокал за «хорошие планы на новый год». Гордеев слушает молча.

В девятый — подумал о Мохначёве в Твери. Подумал об ассистенте Кошкине. Подумал об Анне, которая, может быть, сейчас смотрит в окно тверского дома на такую же морозную ночь.

В десятый — подумал о Цукермане. Пожелал ему здоровья.

В одиннадцатый — о Сычёве. О том, что ему завтра будет шестьдесят семь.

В двенадцатый — я перекрестился. Не богословски, а ровно как это делают у меня в семье — просто троекратно правой рукой в перчатке.

Удары закончились.

Бережанск тридцать первого декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года перешёл в первое января тысяча восемьсот восемьдесят второго.

Я вернулся в дом. В прихожей Глафира стояла в своём бежевом фартуке.

— С Новым годом, Павел Андреевич-с.

— С Новым годом, Глафира Степановна.

Она коротко поклонилась и ушла на кухню.

Я поднялся наверх. В комнате Николая свеча ещё горела. Он сидел у стола, лицо серьёзное.

— Папа. С Новым годом.

— С Новым, Коля. Иди спать.

— Иду. Папа.

— Да?

— Я рад, что ты приехал живой из Казани.

— Я тоже, Коля.

Он коротко обнял меня — в полуобъятие, за плечо, как взрослый мужчина другому взрослому. Пошёл спать.