Серафим сказал: «Вы строите». Аграфена перекрестилась. Николай пошёл вперёд.
Это был хороший день.
Глава 19
Двадцать шестого декабря, в понедельник утром, я пришёл в управу в девять — первый рабочий день после четырёхдневных рождественских. На моём столе лежало то, что в Нижнеярске двадцать первого века называлось «инбокс-избыток»: за четыре выходных накопилось четыре пакета губернской почты, два прошения от мещанского общества, три дела из приставского стола, докладная Добросклонова о происшествиях рождественской ночи (три мелкие кражи на окраинах, один пьяный дебошир в «Якоре», один потерянный ребёнок у собора, нашёлся через час), и стопка новогодних поздравительных от гласных, которые я до Нового года должен был успеть прочесть и ответить.
Я разбирал это по порядку уже час, когда в кабинет заглянул Никифор со свежей запиской.
— Павел Андреевич. С нарочным. Из Глинок.
— Давайте.
Записка была короткой, от Хомутова:
«Павел Андреевич. Приезжайте сегодня в Глинки. Не срочное бедствие — срочное событие. Возьмите Николая Павловича, если возможно. А. В. Х.»
Я улыбнулся. «Срочное бедствие — срочное событие» — это у Хомутова была собственная внутренняя шкала, по которой он делил события на два рода и честно указывал, какого рода на этот раз. За четыре месяца знакомства он ни разу меня не вводил в заблуждение. Если пишет «событие», значит, событие.
— Никифор. Найдите Прохора, пусть сейчас же отправит за Николаем домой. И велите Ерофею запрячь сани — едем в Глинки через час.
— Слушаюсь.
Я вернулся к докладной Добросклонова. Кражи — три. Дебошир — один. Все — мелкое. Гордеев в рождественскую ночь, видимо, не спал, но крупных шагов не делал. Это совпадало с моими ожиданиями: после Рождества и до Богоявления в русском уезде крупные дела не начинаются, только мелкие продолжаются. До первой недели января у меня, вероятно, в запасе пять-семь дней относительной тишины, после этого Гордеев и Мальцев пошевелятся.
К одиннадцати Николай был у управы. Морозкин — тоже случайно встретился на Соборной, возвращался от кузнеца и, узнав, куда мы едем, коротко бросил:
— Я с вами, Павел Андреевич. Мне у печи давно надо быть.
— Садитесь, Савва Парфёнович.
Мы втроём поехали в санях. Ерофей правил. Утро было морозное, около пятнадцати градусов, но небо чистое и ветра почти не было — такая зимняя погода, при которой дорогу любишь, а не переживаешь.
Первые пять вёрст ехали молча. Николай сидел между мной и Морозкиным, с надвинутой на уши шапкой, смотрел по сторонам. Он явно помнил октябрьскую поездку: в тех же местах перекрёстков, у того же верстового столба «13» он чуть оборачивался, видимо, сравнивая первый снег и теперешний устоявшийся. Морозкин глядел прямо перед собой, с тем особым задумчивым лицом, которое у него бывало, когда он ехал куда-то важное и у него было время подумать.