— Спасибо. И вот ещё. — Я протянул второй конверт, без адреса, с надписью: «С. П. Стрешневу от П. А. Стрешнева. Открыть после 14 сентября 1895 года или при моей смерти». — Это — в запертый ящик моего стола. К делу номер восемьсот сорок семь. Никому не показывать.
Сычёв молча взял. Унёс.
Я сел к столу. Никифор поднёс самовар. Я налил чаю, посидел пять минут.
Сычёв вернулся из моего кабинета, куда уносил второй конверт. Остановился у двери.
— Павел Андреевич.
— Да, Фёдор Игнатьич.
— Это правильно.
— Да.
Он ушёл.
Я допил чай. Подошёл к окну.
За окном была Соборная улица в восемь утра двадцать третьего декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Сумерки уже расходились, но утренний свет ещё не устоялся: небо было бело-серое, без чёткого солнца. Фонари на улице горели — по зимнему расписанию они должны были гаснуть в восемь, и сейчас как раз шла бригада гасильщиков с длинными лучинами на шестах, они один за другим открывали люки и задували огни. Я видел, как фонарь напротив управы погас: жёлтый свет исчез, и на его месте осталась тёмная стеклянная клетка в медной оправе.
Ещё две минуты — и вся улица погаснет. Начнётся дневной Бережанск. В нём сегодня — суббота перед сочельником. Завтра двадцать четвёртого — канун Рождества. Послезавтра двадцать пятого — Рождество.
Послезавтра воскресенье.
Я вспомнил, что Серафим мне в декабре приглашение на позднюю обедню давал. «Просто приходите». Ни о чём не спрошу.
В послезавтрашний день у меня не было других планов.
Я допил чай. Начал новый рабочий день.
Глава 18
Двадцать четвёртого декабря, в пятницу вечером, Глафира подала сочельничный стол в пять часов — как только стемнело и первая звезда над Бережанском означила, что пост закончился не окончательно (разговляться полагалось не раньше завтрашней обедни), но первое послабление уже разрешено.
Стол был постный, строго по уставу. Сочиво — варёная пшеница с маком и мёдом, в глиняной миске. Взвар — из сушёных яблок и груш, с изюмом, в серебряном кувшине. Обыкновенный ржаной хлеб. Сухие яблоки в отдельной вазочке. Мёд в глиняной чашке, который Глафира особо отметила: «Это гречишный, Павел Андреевич-с, от Хлудовых, прошлогодний, но хороший». В сочельничную тарелку Глафира положила всем по маленькой ложке сочива и поставила серебряную ложечку (это был её собственный довод с самой же собой: ложечку надо серебряную, потому что Рождество, но сочиво — глиняное, потому что пост).
Аграфена Тихоновна приехала к двум часам пополудни; оставалась ночевать, чтобы с утра вместе идти на обедню. Николай был дома с утра: вчера сдал последний экзамен — геометрию — и теперь был формально свободен до двенадцатого января.