Но всё это — потом. Сегодня — первый кирпич. Шесть фунтов.
Я накрыл его холстиной. Не потому, что хотел спрятать — потому что через пятнадцать минут должен был сесть к семье за стол ужинать, и с кирпичом на виду разговаривать про обычное как-то не складывалось. Оставлю его под холстом до утра. Завтра утром развёрну, поставлю на видное место. Пусть стоит. Как символ.
Я спустился вниз. Глафира уже накрывала стол. Николай был в гостиной, читал.
Прохор принёс с почты вечернюю доставку: три новогодних поздравительных письма от гласных (отложу на завтра), один пакет из губернской управы — я открыл сразу, там был обычный запрос об отчётных данных по ревизии трактиров (Добросклонов подготовит, не срочно), и один тонкий конверт с петербургским штемпелем.
Я взял петербургский конверт в руку. Почерк был чужой, казённый, с типовыми завитками, какими в русской империи восемьсот восемьдесят первого года оформлялась министерская переписка.
— Павел Андреевич-с, ужин готов, — сказала Глафира из кухни.
— Иду.
Я положил конверт нераспечатанным на каминную полку. Завтра утром я его открою. Сегодня — я хочу поужинать со своим сыном за одним столом, и хочу, чтобы на моём столе в кабинете простоял до утра, под холстиной, мой первый кирпич.
Завтра начнётся то, что начнётся.
Я пошёл ужинать.
Глава 20
Идея поставить для детей нижнего города рождественскую ёлку пришла мне в голову в начале ноября, на следующее утро после обхода Жигулёвской окраины с Добросклоновым, когда у меня в ушах ещё стояло: «Дядя, ты с гостинцами?»
Я тогда проснулся в шесть утра, не по будильнику — просто глаза открылись сами, и в голове, без всякого перехода, уже лежала готовая идея. Не новая. В Нижнеярске, в две тысячи шестнадцатом году, один из муниципальных проектов, который я курировал лично, называлось «Новогодняя ёлка для детей из малообеспеченных семей» — со всей бюрократической формулой, положенной в двадцать первом веке, от списка получателей до отчётности по закупкам. Через пять лет проект стал ежегодным, с бюджетом в миллион шестьсот тысяч рублей, с программой, которую писали приглашённые аниматоры, с раздачей сладких пакетов, в которых стояло по восемнадцать наименований продукции по внутреннему списку допущенных поставщиков. В конце — отчёт мне на стол: столько-то семей охвачено, столько-то потрачено, столько-то фотографий для местных СМИ.
Здесь, в Бережанске восьмидесятых годов девятнадцатого века, ни одного из этих элементов у меня не было. Ни миллиона шестисот, ни аниматоров, ни списка поставщиков. У меня был небольшой приходской зал воскресной школы, Краснов как распорядитель, Серафим, которого можно попросить благословить, Морозкин, через которого можно дёшево закупить пряники и сушки, Сапожников, через которого можно распространить приглашение в нижний город. Бюджет я отделил из собственных личных средств: двадцать рублей на подарки, десять рублей на свечки, нити, бумагу для цепей. Итого тридцать рублей на шестьдесят человек, по полрубля на ребёнка. В Нижнеярске мы тратили на одного ребёнка около тысячи восьмисот рублей. Разница — четыре тысячи раз. В деньгах двадцать первого века.