Во сне мы с Мариной, моей бывшей женой, шли по этой набережной — между нами было ровно столько дистанции, сколько было в жизни в последний год нашего брака (то есть метра полтора, как у двух случайно идущих рядом пешеходов). Марина что-то говорила про отпуск, про Ирландию. Я слушал, но не вникал. Фонари горели по обеим сторонам, датчики щёлкали, свет менял яркость в такт нашим шагам.
Я проснулся около четырёх утра.
Лежал минут десять с открытыми глазами. Потом встал. Подошёл к окну.
На Соборной горел мой фонарь. Тот самый — керосиновый, медной оправы, системы Аргана, с ровным жёлтым пламенем, рассчитанным на двадцать часов непрерывного горения при шести копейках керосина в сутки. Не с датчиком движения. Не светодиодный. Не экономил городу семнадцати процентов ничего, потому что города с экономическими показателями такого уровня здесь ещё не существовало.
Но он горел.
Я стоял у окна несколько минут. Потом вернулся в постель. Заснул до шести.
В шесть начинался обычный день.
Глава 16
Шестнадцатого декабря, в понедельник, в четыре часа пополудни у меня в кабинете собрались трое: Варвара Алексеевна Рязанцева, присяжный поверенный Артемий Николаевич Белкин и — собственной персоной — я, городской голова Бережанска, не имеющий к судебному процессу никакого официального отношения, кроме того, что в сентябре лично рекомендовал Белкина Варваре и лично поручил Сычёву запросить сведения у нотариуса Пивоварова о свидетелях подписания завещания.
Варвара пришла первой. Сегодня она была в тёмном шерстяном платье и белой блузке с высоким воротом — судейского покроя, продуманно официальном. Снова без траурных знаков. Видимо, решение снять траур, принятое впервые напоказ неделю назад на торжестве, она оставляла в силе. Села к столу у окна.
— Добрый день, Варвара Алексеевна.
— Добрый, Павел Андреевич.
— Чаю?
— Благодарю, Артемий Николаевич ещё не пришёл. Подождём с чаем.
Белкин пришёл через четыре минуты. В своём обычном чёрном сюртуке, с портфелем под мышкой. Запыхавшийся — он до этого, видимо, шёл от управы быстро.
— Павел Андреевич. Варвара Алексеевна.
— Артемий Николаевич. Садитесь. Чай сейчас.
Сычёв тихо поставил перед каждым стакан и сахарницу. Белкин достал из портфеля тонкую папку с делом, положил перед собой, открыл.
— По делу — готов доложить. — Он поправил пенсне. Двумя пальцами провёл по правому бакенбарду. — Свидетели: Курнатовский вызван повесткой, явится. Зыбин Иван Прокофьевич тоже вызван и явится. С Зыбиным у меня произошло дополнение, которое я в позапрошлом докладе не упоминал, потому что не был тогда уверен в исходе. Зыбин в первой беседе, в конце октября, не мог вспомнить обстоятельств подписания завещания — одиннадцатого февраля восьмидесятого года, среду, в полдень, в доме на Дворянской улице. Он говорил: «было, но не помню точно». После нашего с Варварой Алексеевной второго визита к нему в конце ноября — он сказал, что вспомнил. Был, стоял рядом с покойным Ильёй Семёновичем, подписи поставил. Всё, как по канону.