Я усмехнулся про себя. В две тысячи девятнадцатом году я, Ракитин, лично проходил через гражданский процесс — конфликт с соседями по загородному участку за трёхметровую полосу земли вдоль забора. Петербургский адвокат обошёлся мне в триста тысяч рублей плюс командировочные; он входил в зал с рабочей PowerPoint-презентацией, с графическим представлением кадастровых границ и с заранее заготовленной папкой цветных копий. Дело мы выиграли. А вот здесь, в моём кабинете в Бережанске, через шестьдесят шестого года между одним процессом и другим, сидел присяжный поверенный Артемий Николаевич Белкин, двадцати семи лет, с тонкой папкой без цветных копий, с правым бакенбардом, который он теребил от волнения, — и цена его работы по делу составляла восемьдесят рублей. Соотношение — три тысячи семьсот пятьдесят к одному. В цене.

В качестве — не уверен.

— Артемий Николаевич. Завтра и послезавтра — у вас всё под контролем?

— Да. Варвара Алексеевна в десять сорок пять у меня в конторе, оттуда в одиннадцать — в суд. Суд в одиннадцать тридцать.

— Хорошо. Я буду там — в публике. Не как сторона, но чтобы видеть.

— Спасибо, Павел Андреевич.

Варвара ничего не сказала. Но когда мы прощались, посмотрела на меня — тот же взгляд, что на торжестве: прямой, без подобающей девятнадцатому веку формальности, без обычного для вдовы «скромного опускания глаз». Смотрела три секунды, четыре. Потом вышла.

Двадцатого декабря, во вторник, уездный суд Бережанска заседал в одиннадцать тридцать пополуночи.

Здание суда — каменный одноэтажный дом на углу Судейской и Мещанской, построенный в шестидесятых годах по типовому проекту реформы шестьдесят четвёртого года, с мезонином в центре и двумя симметричными пристройками по бокам. Зал суда занимал среднюю часть: тридцать мест на скамьях для публики, возвышение для судьи под образами в красном углу, стол истца слева, стол ответчика справа. В углу — секретарский столик, за которым сидел Пётр Иванович Петров, секретарь, тридцати восьми лет, в форменном сюртуке чиновника восьмого класса, с аккуратным пробором в прямых светлых волосах.

Я пришёл за двадцать минут до заседания. Сел в четвёртом ряду публики, ближе к стене, чтобы не быть в первой линии внимания. На мне был тёмный сюртук, без должностных знаков городского головы — сегодня я был частным наблюдателем, не официальным лицом.

Публики набралось больше, чем я ожидал — человек двадцать пять, из них человек десять явно «по делу» (родственники Варвары или Анатолия Рязанцева, мелкие служащие с мануфактуры, свидетели соседних дел), а остальные — «слушатели». В российском уездном городе восемьсот восемьдесят первого года судебное заседание было общественным развлечением, уступающим только воскресной ярмарке и городской думе.