Среди «слушателей» я, к своему удивлению, обнаружил двух старух — лет по семидесяти, в тёмных шалях, с платками через плечо, с ковригами пирогов на коленях. Пироги были обмотаны холстом; похоже, эти старухи запаслись ими на целый день, имея в планах посидеть с самого утра до конца заседания.

Секретарь Петров, явно заметив старух впервые, двинулся к ним. Наклонился. Что-то тихо сказал. Старухи ответили, видимо, с неохотой — Петров снова что-то сказал, более настойчиво. Одна из них подняла глаза и произнесла громче, чем полагалось:

— Да мы никуда не пойдём, батюшка. Мы по закону имеем право присутствовать.

Петров смутился. Оглянулся на судейское возвышение. Павловский Николай Аркадьевич уже сидел за столом (он всегда приходил за десять минут до срока, по своей железной манере), разбирал бумаги. Не поднимая глаз от дела, Павловский сказал тихо, но отчётливо на весь зал:

— Пётр Иванович. Оставьте. Публика имеет право присутствовать.

— Так что же… Николай Аркадьевич… с пирогами…

— Пироги им жалко оставить дома в мороз. Понимаю. Если будут шуршать — пусть шуршат тихо. Если будут жевать — пусть жуют тихо. Мы не театр. Мы суд. Публика имеет право.

Он сказал это ровным спокойным тоном, не подняв головы от бумаг. Старухи переглянулись. Одна из них, в чёрном платке, с достоинством поправила свой куль пирогов. Вторая, в коричневом, тихо улыбнулась. Петров отошёл к своему столу, пронзительно покраснев — не от наглости старух, а от публичного замечания судьи. Он был из тех молодых чиновников, для которых замечание высшего означало личное поражение.

Я подумал, что в этом маленьком эпизоде я увидел главную черту судьи Павловского, о которой Белкин меня предупредил: он соблюдал процедуру. Буквально. Без снисхождения к собственному секретарю и без снисхождения к собственному комфорту.

За полминуты до одиннадцати тридцати зашли стороны.

Белкин с Варварой заняли стол истца-ответчика. Варвара была в тёмном платье, с белым воротничком, причёска простая. Белкин — в обычном сюртуке, с папкой.

Зимин Михаил Ильич с Анатолием Рязанцевым заняли противоположный стол. Зимин — пятидесятилетний мужчина плотного сложения, в дорогом коричневом сюртуке, с аккуратно подстриженной седой бородкой, с золотым пенсне на шнурке, с тростью с серебряным набалдашником. Манера держаться — уверенная, с лёгким высокомерием опытного нижегородского юриста, привыкшего выступать против провинциальных коллег. Анатолий Рязанцев — толстый, красный, в двухбортном пальто, которое он не снял, хотя в зале было тепло. Нервный. Воротник поправлял три раза за минуту, пока дожидались открытия.