Павловский сверил свои часы с настенными. Поднял голову.

— Заседание уездного суда Бережанска. Вторник, двадцатое декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года, одиннадцать часов тридцать минут. Слушается дело по иску коллежского секретаря Анатолия Семёновича Рязанцева к вдове Варваре Алексеевне Рязанцевой об оспаривании действительности завещания Ильи Семёновича Рязанцева от одиннадцатого февраля тысяча восемьсот восьмидесятого года. Истец — господин Анатолий Рязанцев, защитник — присяжный поверенный Михаил Ильич Зимин. Ответчик — Варвара Алексеевна Рязанцева, защитник — присяжный поверенный Артемий Николаевич Белкин. Заседание открыто. Господин Зимин, вам слово.

Зимин встал. Поправил пенсне. Задумчиво повернулся сначала к судье, потом к публике.

Говорил Зимин восемнадцать минут. Я засекал — не от скуки, а из чистого профессионального интереса.

Он построил речь по классической схеме: три части, каждая с собственной риторической кульминацией. Первая часть — «моральная»: о долге семьи, о священной связи братьев, о том, что Илья Семёнович Рязанцев, находясь под влиянием болезни, не мог полностью осознавать, что лишает своего старшего брата Анатолия его законной доли в семейном имуществе. Вторая часть — «медицинская»: подагра, по мнению Зимина, сопровождается дрожанием рук, помутнением сознания, временными провалами памяти; завещание в такой период не может считаться выражением свободной воли. Третья часть — «прецедентная»: Зимин сослался на два дела из практики Сената (я не знал ни одного из них, но по тому, как Белкин едва заметно наклонил голову, я понял, что эти прецеденты Белкин ожидал и заранее знал, как их опровергнуть).

В речи Зимина было трижды процитировано что-то из Сенеки, один раз — из Цицерона, и один раз — из Евангелия от Матфея (глава 18, стих 19: «Если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им»). Цитата была к месту, но совершенно не к пользе. В зале две старухи одобрительно закивали на Евангелие; это был их момент признания.

Судья Павловский за всё время речи Зимина сделал в своей тетради две пометки. Я видел, как он ставил их: первая — где-то в середине (видимо, прецедент), вторая — ближе к концу. Всё остальное он записывал внутри себя, а не на бумаге. Это у него была манера.

Когда Зимин сел, он сделал это с тем нарочитым видом артиста, который только что закончил главный номер. Ждал оценки. Павловский никакой оценки не дал — просто коротко кивнул, сказал: «Благодарю, господин Зимин», и повернулся к Белкину.