Я подумал об этом. И сразу же подумал о Гордееве, который сегодня где-то на другом конце Бережанска сидел в своей комнате наверху «Якоря» и, судя по тому, что я знал о нём после шести месяцев наблюдений, готовил ответ.
Морозкин сказал: молча он выходит, когда замышляет.
Сычёв сказал: он собирал троих, и это не только для голосования.
Гордеев спросил Кривцова об открытии школы. Этого я пока не знал, но знал, что он спросит. Потому что я на его месте спросил бы первым делом.
Я задул лампу, которая у меня горела на столе для подписи договора. Вышел из управы.
На крыльце стоял Добросклонов. Форма в порядке, пуговица верхняя, как всегда.
— Петр Алексеич. Всё спокойно?
— Докладываю, Павел Андреевич. По городу спокойно. А у «Якоря» с полудня собираются люди Тараса Лукича. Трое уже там. К вечеру, думаю, будет больше.
— Спасибо, Пётр Алексеич. Завтра с утра — ко мне в кабинет к восьми. С Сычёвым. Будем готовиться к открытию школы.
Он тронул пуговицу, коротко наклонил голову.
— Буду.
Я сел в дрожки. Ерофей ждал у ворот.
— Домой, Павел Андреич?
— Домой, Ерофей.
Дрожки тронулись. Копыта стучали по мостовой. Вечернее октябрьское небо было высокое, прозрачное, с тем особым пепельно-розовым оттенком на западе, какой бывает в волжских городах в начале осени, перед первым настоящим холодом. В воздухе уже чувствовалась зима — не сейчас, не завтра, но где-то в ноябре.
Сегодня дума проголосовала шестнадцатью голосами за освещение. Через неделю откроется школа. Через три месяца загорятся тридцать новых фонарей.
А Гордеев вышел из зала молча.
В шахматной партии, в которую я играл с ним уже семь месяцев, молчание противника после проигранной фигуры — это не конец партии. Это начало комбинации.
Глава 10
Карандаши пришли во вторник одиннадцатого октября и пахли не тем, чем должны были пахнуть карандаши.
Сычёв принёс их в кабинет утром, в большой картонной коробке, обвязанной шпагатом. Поставил на угол стола. Развязал. Открыл. Из коробки пахнуло так, что Сычёв инстинктивно отодвинул пенсне на нос повыше, как будто это могло помочь.
— Павел Андреевич. Вот тут… карандаши.
— Я вижу, Фёдор Игнатьич.
— Пятьдесят штук. По четыре копейки. Через знакомого учителя гимназии в Казани. Всё по смете.
— И почему они пахнут церковной свечкой?
Сычёв вынул один карандаш двумя пальцами. Рассмотрел. Понюхал (с непроизвольной гримасой, которую изо всех сил пытался скрыть за профессиональной сосредоточенностью). Надел пенсне. Снял пенсне. Надел обратно.
— Смолой, Павел Андреевич. Их хранили где-то рядом с бочкой смолы. Вот тут — видите? — на боку выступили тёмные капельки. Просочилось при транспортировке. В теплом вагоне смола потекла.