— Писать ими можно?

— Можно. Но руки будут липнуть. И тетрадка будет прилипать к странице.

Я взял один. Провёл по листу бумаги. Карандаш писал исправно. Держать его в пальцах было неприятно — как будто держишь сосновую иголку, слегка размягчённую.

— Фёдор Игнатьич. Что предлагаете?

— Предлагаю, с вашего разрешения, Глафиру. У неё есть скипидар, у неё есть ветошь, у неё есть характер и три часа свободного времени, если её правильно попросить. К четвергу карандаши будут чистые.

— Просите правильно, Фёдор Игнатьич.

К обеду следующего дня Глафира отчистила всю партию. Управа города Бережанска с десяти утра до двух пополудни в среду двенадцатого октября официально пахла сосновой смолой и скипидаром. По коридорам первого этажа сторож Никифор ходил с таким выражением лица, будто он лично присутствовал при сотворении мира, но никому про это не собирается рассказывать. Добросклонов, зашедший по делу с двумя рапортами, доложил о порядке в городе и на выходе из кабинета удержался от замечания. Это стоило ему заметной внутренней борьбы: он трогал верхнюю пуговицу мундира трижды за три минуты.

Когда Глафира принесла коробку обратно — карандаши лежали ровными рядами, чистые, бумага под ними сухая, — у меня возникло ощущение, что реформа народного просвещения в уездном городе Бережанске начинается не с доски, мела и букваря, а со скипидара, ветоши и купеческой кухарки, на которую никто не записан в списке отцов-основателей.

— Глафира Степановна, — сказал я, — вы гений организационного обеспечения.

— Чего-с?

— Молодец.

— А, Павел Андреевич-с. Это я понимаю. Чай-то будете?

В тот же день, уже вечером, когда я собирался уходить, Сычёв задержал меня у двери.

— Павел Андреевич. Ещё вот тут.

— Говорите.

— Мой источник: Пётр Тарасович Гордеев вернулся из Петербурга в воскресенье, девятого. Вечером. Пошёл к отцу сразу. Разговор был долгий, часа три. О чём — источник не знает.

— Хорошо.

— И ещё. Кривцов последние два дня собирает сведения о школе. Третий день уже. Через приходского сторожа, через жён рабочих с верфи, через знакомых в мясном ряду. Что именно выспрашивает — программу, список гостей, порядок мероприятия. Уже почти всё собрал.

Я помолчал и ответил не сразу.

— Фёдор Игнатьич. Атака готовится. Мы не знаем, в какой форме.

— Не знаем, Павел Андреевич.

— Предупредите Краснова аккуратно. Без паники. Пусть приглядывает за незнакомыми лицами в четверг. Добросклонову скажу сам. Два пристава у дверей во время молебна — это не парад, это простая осторожность.

— Передам.

— И, Фёдор Игнатьич…

— Да.

— Учебники у нас двадцать на сорок три. Это означает, что на первом уроке половина учеников будет сидеть в паре. Скажите Краснову: пусть пары соберутся сами по себе, естественно. Пусть сядут так, как им удобнее. Не делайте этого принудительно — каждый двоечный сосед за партой в первый день означает одного будущего ученика, который к третьему уроку перестанет приходить, потому что ему неловко.