Стрешнев, новый Стрешнев, хотел забрать этот контроль себе. Не ради денег. В этом и была проблема: Гордеев знал, что делать с противником, который хочет денег. Он не знал, что делать с противником, который хочет порядка.
Свечи оплыли окончательно. Гордеев задул их. Спустился в зал, прошёл мимо стойки, мимо Кривцова (который так и не отдышался за весь вечер), вышел на улицу.
Ночной Бережанск. Тёмный. Без фонарей.
Пока без фонарей.
Глава 5
Пятьсот рублей лежали у меня в портфеле десятью банкнотами по пятьдесят. Портфель был кожаный, потёртый, принадлежавший ещё настоящему Стрешневу. Я нёс его под мышкой по Дворянской улице в сторону верхнего города, и мне казалось, что каждый встречный видит, сколько в нём лежит. Конечно, не видел никто. Но пятьсот рублей в уездном Бережанске были суммой, которую большинство мещан не зарабатывали за год, и нести их по улице без охраны было, строго говоря, легкомыслием. Добросклонова я с собой не взял сознательно: к Цукерману нужно было идти одному.
Контора Аарона Моисеевича Цукермана располагалась в неприметном одноэтажном доме на Мещанской улице, между лавкой скорняка и пустырём. Вывески не было. Ворота обычные, некрашеные, с калиткой. Кто знал, тот знал. Кто не знал, проходил мимо. Цукерман не нуждался в рекламе: его клиенты приходили не по вывеске, а по нужде.
Я вошёл через калитку в маленький двор: два куста сирени, дорожка из битого кирпича, крыльцо в три ступеньки. Постучал. Дверь открыла пожилая женщина в платке (не жена: прислуга; жена у Цукермана умерла в семидесятых), провела в комнату, которую язык не поворачивался назвать кабинетом. Стол, два стула, конторка с чернильницей. На стене ни портрета государя, ни иконы, ни календаря. Только одна полка с книгами, корешки потёртые, надписи на идише и на немецком.
Цукерман поднялся мне навстречу.
Маленький. Лысый. В тёмном лапсердаке, застёгнутом на все пуговицы, хотя на улице было плюс двадцать восемь. Пальцы тонкие, подвижные, перебирающие деревянные чётки. Глаза умные, без блеска, как будто блеск был израсходован десятилетиями наблюдений за людьми, которые приходили к нему за деньгами и уходили с долгами. Голос тихий. Всегда тихий. Даже когда рядом никого не было.
— Павел Андреевич. Какая радость.
— Аарон Моисеевич. Здравствуйте. Я к вам по делу.
— Я догадываюсь. Садитесь. Чаю?
Чай у Цукермана был лимонный, без сахара. Он следил за здоровьем с фанатизмом человека, который зарабатывает на жизнь ожиданием, а ожидание требует долголетия. Прислуга принесла два стакана в подстаканниках (серебряных, с монограммой, единственная роскошь в этом доме) и вазочку с сушками. Я отпил. Цукерман отпил. Мы помолчали ровно столько, сколько полагалось для приличия.