Белоголовов заёрзал.

— Я предлагаю: направить акт ревизии в губернскую управу для сведения. Одновременно уведомить владельцев заведений о новых ставках сбора на 1882 год, рассчитанных по фактическому доходу. Возражения?

Тёркин поднял руку первым. Рыбин, проснувшийся окончательно, последовал за ним. Саврасов покрутил в руках свой экземпляр, прочитал последнюю страницу, где была сводная таблица, и тоже кивнул: цифры были убедительнее слов.

Белоголовов кашлянул.

— Павел Андреевич. Я полагаю, что проверка проведена с нарушениями. Требую занести в протокол моё особое мнение.

— Занесём, — ответил я ровно. — Голосуем. Кто за направление акта в губернскую управу?

Три руки. Тёркин, Рыбин, Саврасов.

— Кто против?

Одна рука. Белоголовов.

— Три против одного. Акт направляется.

Белоголовов встал и вышел, не попрощавшись. Дверь за ним закрылась тихо: он был из тех людей, которые даже хлопают дверями аккуратно.

Саврасов задержался.

— Павел Андреевич. Позвольте вопрос.

— Позвольте.

— Вы понимаете, что Тарас Лукич этого не простит?

— Понимаю.

Саврасов помолчал. Потом кивнул, как бы самому себе, и вышел. Это был его способ зафиксировать, что он предупредил и что ответственность теперь лежит не на нём.

Я остался с Сычёвым. Секретарь молча убирал бумаги со стола.

— Фёдор Игнатьич.

— Да, Павел Андреевич.

— Белоголовов пойдёт к Гордееву сегодня вечером.

— Уже ушёл.

— Это первый официальный удар. Гордеев ответит. Я хочу, чтобы вы были к этому готовы.

Сычёв убрал последнюю папку в шкаф. Повернулся ко мне. Пенсне у него сидело набок, рукав был в чернилах, и выглядел он так, как выглядит человек, который двенадцать лет тихо просидел в управе, а теперь вдруг обнаружил, что управа начала двигаться.

— Я готов, Павел Андреевич.

Он произнёс это без пафоса. Без дрожи в голосе. Без героических интонаций. Так, как произносят «будет сделано», когда действительно имеют в виду то, что говорят.

VI

Вечером того же дня, в трактире «Якорь», в комнате на втором этаже, которую Кривцов держал запертой для «особых случаев», Тарас Лукич Гордеев ходил из угла в угол.

Комната была небольшая: стол, два стула, подсвечник с тремя свечами. Окно выходило во двор, к навесу с бочками. На столе стояла бутылка кваса (водки Тарас Лукич с утра не пил; это было принципом, а не привычкой). Рядом с бутылкой лежал лист бумаги, исписанный мелким почерком Белоголовова: протокол заседания управы, записанный по памяти, с пометками.

Гордеев прочитал его дважды. Потом перестал читать и начал ходить.

Он был крупный человек: широкоплечий, с тяжёлыми руками и с бородой, которая закрывала половину груди. Когда Тарас Лукич ходил, доски пола скрипели ровно и монотонно, как часовой механизм. Кривцов, стоявший у двери, слушал этот скрип и старался не дышать.