Ёлка была в половине шестого.
Я прошёл полтора квартала по Соборной к приходскому залу. Сычёв и Белкин должны были быть уже там.
Я вошёл — ёлка горела, хор детей кружил вокруг, Серафим стоял у стены с чашкой чая, Краснов пел «Ой, коляду», Аграфена стояла в углу и смотрела, как четырёхлетний мальчик подходит к ней, чтобы попросить пряник.
В моей тетради у меня на столе в управе записано было семь декабрьских пунктов, из которых шесть закрыто, один остался на завтра.
Где-то в комнате «Якоря» Тарас Лукич собирает вторую подпись под доносом, на двоих остановился, ищет третьего.
Где-то в Петербурге Евгений Никитич Мальцев готовит министерский ход, параллельный губернскому.
Где-то в Глинках в нанятой избе спит после дневной работы Степан Тихонов, не знающий, что сегодня в Бережанске у его работодателя на столе лежит предписание по статье шестьдесят два.
Где-то в Москве Катерина Алтуфьева читает моё письмо — должно было дойти сегодня.
Где-то в Твери у земского врача Мохначёва ужинает моя дочь Анна, которая ещё не знает, что её отец сегодня отбивает второй в этом году крупный удар и что этот удар — через губернию — ей, в её Бестужевских, через год может отозваться вопросом анкеты: «У вас в семье есть лица, в отношении которых проводились служебные расследования?»
Всё это — в один и тот же миг, двадцать восьмого декабря восемьсот восемьдесят первого года, в половине шестого.
А передо мной, в приходском зале, дети водили хоровод.
Я снял шапку и встал у стены рядом с Аграфеной. Обвёл глазами ёлку. Увидел, как Аграфена тихонько дала мальчику пряник, как маленькая девочка с косичкой в стороне смеётся, как Варя с Жигулёвской мордашкой светится около соломенной сценки Вифлеема.
Я подумал: хорошо, что я пришёл.
Между двумя ударами нужно где-то быть. Я здесь.
Глава 22
Тридцатого декабря, в четверг, я встал в шесть утра.
За окном было ещё тёмно — декабрьский рассвет в Поволжье наступает не раньше восьми. Глафира уже возилась на кухне, гремела заслонкой печи; я слышал её через дверь кабинета, и это был успокаивающий звук — означающий, что обычный день в доме начался. Необычным было то, что я в этот день уезжал в Казань.
Я оделся — вчера с вечера приготовил дорожный комплект: толстая шуба из овчины, под ней — шерстяной жилет, поверх белой рубахи; вязаный шарф; валенки (не парадные, а серые дорожные, с тройными войлочными подошвами); шапка-ушанка; перчатки. Опечатанный пакет для советника Долгушина — из нескольких слоёв толстой бумаги, перевязан бечёвкой, заверен сургучной печатью Пивоварова. Я положил его в плотный кожаный портфель, портфель — под шубу за пазуху, к сердцу. Так меня учил ещё настоящий Стрешнев (я находил его записи по разным привычкам дорожных дел): важные бумаги всегда под шубой у сердца, не в санях и не в багажном ящике, потому что сани могут перевернуться, ящик может потеряться, а у сердца бумага сидит, пока сидит сам.