— Вы уверены, Артемий Николаевич, что он говорит правду?

— Он, — Белкин чуть замялся, — говорит правду, которую ему легче говорить правдой, чем молчанием. У него есть основания, чтобы вспомнить. Варвара Алексеевна ему предложила благодарность.

Я перевёл взгляд на Варвару.

— Сумму?

— Пятьдесят рублей, — произнесла Варвара ровно. — Не за свидетельство — за потерянный день. У него фабричное управление, он будет отсутствовать в конторе весь день. Я оплатила ему этот день. Это я сделала сама, без ведома Артемия Николаевича. Я ему сказала уже после.

— Хорошо.

— Павел Андреевич, если это нарушение порядка — скажите сейчас.

— Нет, Варвара Алексеевна. В российском уездном судопроизводстве восемьсот восемьдесят первого года компенсация свидетелю за потерянное рабочее время не считается подкупом, если свидетель говорит правду. Закон только требует, чтобы компенсация была разумной. Пятьдесят рублей — для фабричного управляющего с окладом сто рублей в месяц — разумная половина месячной зарплаты за один рабочий день с явкой в суд. Артемий Николаевич?

— Подтверждаю. Даже более того — если бы Зыбин пришёл без компенсации, у противной стороны был бы повод сказать, что «свидетельство вырвано из уст служащего под страхом увольнения». Компенсация Варвары Алексеевны как раз и снимает этот риск.

— А кто у противной стороны?

— Адвокат Зимин. Из Нижнего Новгорода. Сорок восемь лет. Ведёт дела за большие деньги. По моим сведениям — за три тысячи рублей брал это, по нижегородским меркам. Рязанцев платит. Значит, Рязанцев за Зиминым кто-то стоит.

— Гордеев.

— Разумеется.

Мы помолчали, прежде чем двинулись дальше.

— Артемий Николаевич, — произнёс я, — расскажите мне одну вещь. Как в реальной жизни выглядит поединок двух адвокатов в уездном суде восемьсот восемьдесят первого года. Я в суде ни разу как сторона не бывал и представляю себе плохо.

Белкин подумал и ответил не сразу.

— Павел Андреевич. У Зимина арсенал — общие фразы, латинские цитаты, «моральные соображения», «долг семьи», возможно, пара ссылок на прецеденты в Сенате. Его стиль — говорить красиво, длинно, с пафосом. Моя стратегия — короче, точнее, с цифрами статей и датами прецедентов. В российском уездном суде двадцать лет спустя реформы семьдесят четвёртого года пафос перестаёт работать. Судейские уже привыкли к точности. Павловский Николай Аркадьевич, наш судья, — человек из этой категории: с пафосом к нему не подступишься. Он слушает конкретные формулировки закона.

— Сенека работает или нет?

— Работал лет пятнадцать назад. Сейчас — нет. В зале, возможно, кое-кому поправится. В протоколе суда — уже не поправится.