Через пять недель — первый ожидаемый удар из Петербурга. По моим прикидкам, Мальцев мог запустить министерский запрос в первые числа января, что при обычной почтовой цепочке Петербург — Казань — Бережанск означало письмо у меня на столе в первой половине января восемьсот восемьдесят второго года. Ответить на этот запрос нужно будет в течение четырнадцати дней по законодательному сроку. За эти четырнадцать дней в Петербурге, скорее всего, ждать уже следующий ход. Бюрократический темп.

Через три месяца — первая партия кирпича из печи Хомутова. Завод начнёт реальную работу. Это изменит экономику города.

Через полгода — перевыборы городского головы. По думским правилам, выборы на следующий четырёхлетний срок назначаются в мае. Я буду кандидатом, и буду единственным заметным кандидатом: Морозкин не пойдёт (он не любит публичных постов), Гордеев по формальным основаниям права быть выдвинутым не имеет (не гласный, не входит в управу, по нашему городовому положению). В мае восемьсот восемьдесят второго года я буду переизбран на второй срок. Если доживу.

Я допускал, что могу не дожить. Не до мая — до марта, до пасхи, до середины зимы. Тарас Лукич Гордеев — шестидесяти трёх лет, подагрик, умный, злой — не относился к категории противников, которых можно упускать из рук. В Нижнеярске меня оберегали телохранители и двухэтажная система физической безопасности мэрии. Здесь у меня был Ерофей с дрожками и Добросклонов с пятью городовыми. Этого могло не хватить.

Но — и это мне было ясно сегодня, вечером одиннадцатого декабря, после первой моей настоящей общественной победы за год, — я был готов к этим рискам. Ракитин тридцати восьми лет, погибший в автокатастрофе тридцать первого января две тысячи двадцать четвёртого года, уже умер однажды. Стрешнев, в чьё тело он попал, тоже умирал не раз — и от пьянства, и от пустоты, и от бездействия, — и по всей вероятности умрёт настоящей смертью в обычные для этого года. Оба «я» были готовы к тому, чтобы идти дальше.

Я задул вторую свечу. В кабинете стало совсем темно. Глаза привыкли постепенно — через окно проходил слабый свет моего фонаря с Соборной.

Я подумал: если умру — на Соборной будет гореть тридцать фонарей. Если не умру — буду заниматься водопроводом.

Я улыбнулся в темноте.

Пошёл спать.

Ночью мне снился Нижнеярск.

Длинные улицы с ровным асфальтом, трёхмиллионный город после реконструкции центральной набережной, светодиодные фонари новой серии с датчиками движения — которые экономили городу семнадцать процентов электроэнергии в год. Проект утверждал я сам, в две тысячи двадцать первом году, как раз по возвращении из командировки в Тюмень.