Я кивнул. Медленно.

— Приду, отец Серафим.

— Спокойной ночи, Павел Андреевич.

— Спокойной, отец Серафим.

Он повернулся, ушёл во внутренние двери палат.

Я постоял ещё минуту под навесом. Ещё один маленький проблеск понимания — Серафим, этот неторопливый уездный священник в старом приходе на берегу Волги, в своём тихом голосе сказал то, что в Нижнеярске за мои последние три года не сказал ни один человек. Ни Марина, бывшая жена (слишком занятая собственной карьерой). Ни отец (слишком осторожный). Ни коллеги (слишком в зависимости от меня). Серафим увидел это во мне — за четыре минуты разговора и за шесть публичных встреч в течение года.

Я вышел из приходских палат.

Морозкин ждал меня у ворот. Не специально — он просто возвращался домой тем же путём, что я, и не ушёл раньше. Мы пошли рядом по Соборной. Фонари горели по обеим сторонам, равномерно. Мне пришло в голову, что за час с четвертью, сколько длился приём, я успел забыть, что улица освещена: это качество хорошей инфраструктуры — привыкание за один час.

— Павел Андреевич.

— Да, Савва Парфёнович.

— Слышал, Тарас Лукич сегодня на освещение не пришёл.

— Слышал.

— Значит — злится.

— Значит.

Мы прошли молча квартал. Морозкин остановился у своего поворота.

— Павел Андреевич, у вас есть враги посильнее Гордеева. Губерния, охранное отделение. Министерство внутренних дел. Вы об этом думаете?

— Думаю, Савва Парфёнович. Каждый день.

— Хорошо, что думаете. Если нужен будет совет — я здесь.

— Я знаю.

— Павел Андреевич.

— Да.

— Варвара Алексеевна — хорошая женщина.

Я взглянул на него. Морозкин смотрел в пространство перед собой, а не на меня. Не морализатор, не сплетник — просто старший купец, констатирующий факт.

— Согласен, Савва Парфёнович.

— Суд двадцатого. До Рождества. После Рождества — жизнь продолжится. У всех.

Он коротко поклонился. Пошёл домой.

Я стоял несколько секунд на углу один. Над Соборной висели жёлтые огни — тридцать штук, ровной цепочкой. Снег на мостовой отражал их мягко, без блеска. Воздух был чистый и холодный, с привычным волжским запахом дыма из дальних труб.

Я пошёл домой пешком.

Пятнадцатого декабря, в четверг вечером, я сидел в своём домашнем кабинете за рабочей тетрадью, в которую записывал итоги месяца.

У меня был заведённый порядок с августа: каждую среду я открывал тетрадь на развороте текущего месяца и отмечал, что сделано. Декабрьский разворот был таким:

План декабря 1881:

1. Закончить монтаж тридцати керосиновых фонарей.

2. Провести торжественную церемонию освещения.

3. Подписать дополнительное соглашение с братьями Кац на расширение поставок.