Я подумал в это мгновение одну вещь, которую в прежней жизни у меня не было повода подумать так ясно. Я подумал: это и есть инфраструктура. Это не трубы, не провода, не отчёты перед губернатором. Это момент, когда жизнь людей становится чуть-чуть более человеческой — и они это чувствуют не в тексте газеты, а на коже собственных лиц. Всё остальное — только технология подхода к этому моменту.

В Нижнеярске я открывал пятый мостовой переход, десятый детский сад, двадцатый километр велодорожки, тридцатое городское мероприятие. Я не помнил ни одного из них так отчётливо, как сейчас помнил лицо четырёхлетнего мальчика на плечах у отца, который указывал пальцем и кричал, что папа, папа, папа, светится.

В этот момент на моё плечо кто-то слегка положил руку. Я обернулся. Рядом стояла Варвара Алексеевна Рязанцева. Пивоваров отошёл на два шага в сторону — не удаляясь, но давая возможность двух секунд тихого разговора.

— Красиво, Павел Андреевич.

— Здравствуйте, Варвара Алексеевна.

— Здравствуйте. Красиво.

— Это только начало.

Она смотрела на фонари, не на меня. Это было правильное направление взгляда для её положения — вдовы на публичном мероприятии, говорящей с городским головой при людях. Но в её голосе была маленькая тёплая нота, которую я слышал у неё только один раз раньше — в сентябре, на крыльце управы, когда она сказала «до свидания» дольше, чем полагалось.

— Суд через девять дней, — произнесла она.

— Через девять, — подтвердил я. — Артемий Николаевич готов.

— Я знаю. Он у меня был позавчера, в субботу. Третий раз за месяц.

— Результата не гарантирует. Но подготовлен.

— Павел Андреевич, я хотела сказать — спасибо. Что бы ни было двадцатого декабря, спасибо, что вы тогда, в сентябре, не отмахнулись.

— Варвара Алексеевна, я не отмахивался. Это была моя работа.

Она повернула голову. На меня посмотрела прямо — три секунды, четыре — с тем выражением лица, которое я видел у неё и раньше, но которое теперь читал чуть иначе, чем в сентябре. В сентябре это было «деловое уважение». Сейчас — что-то ближе к «я увидела больше, чем вы собирались показать».

— Работу вашу, Павел Андреевич, я видела в этом году не только в моём деле. Я видела её весной, на дамбе — муж был ещё жив тогда и рассказывал мне. Я видела её осенью, в школе — моя дальняя родня у Серафима помогает с учениками. И я вижу её сегодня, на освещении. Это много работы, Павел Андреевич. Я не понимаю, как это вмещается в одного человека.

Я не нашёлся, что ответить. В двадцать первом веке я ответил бы, что «это командная работа» — подходящий управленческий штамп, в котором ноль искренности и сто процентов формальности. В восемьсот восемьдесят первом году в Бережанске, под жёлтым светом первого общественного фонаря, при морозе в двенадцать градусов, эти слова прозвучали бы пошло.