Василий, отпив чаю, заговорил первым.

— Стёпан. Ты у них при разговоре был. Какой тебе городской голова?

Степан подумал. В его манере было не отвечать быстро.

— Голова непростой.

— Чудной?

— Не чудной. Чудной — это когда делает без смысла. Этот — делает со смыслом. С Хомутовым как говорит — по делу, без начальнического дурства. Вопросы задаёт правильные: не «как много-мало», а «почему именно так». Хомутов мне сам говорил в октябре: «Стёпа, таких голов в провинциях я за двадцать пять лет встречал троих. Первый — в Туле в пятьдесят восьмом, второй — в Самаре в семьдесят втором, третий — этот».

Ферапонт Кузьмич коротко:

— И сын его тоже понимает.

— Сын его, Николай Павлович, — шестнадцать лет. Сегодня у печи стоял как взрослый. Кирпич взял, постучал — звон у него слышит. Я такое у молодых редко видел. В сынке у него инженерная порода есть.

Ванюша Сироткин спросил:

— А сколько Хомутов у нас останется?

Степан: — Сегодня договорились — до декабря следующего года. Слышал своими ушами, когда я чаю подливал. Значит, и мы тут до декабря будем как минимум. А если дело пойдёт — и дольше.

Ферапонт: — Дело пойдёт.

Василий: — Откуда знаешь?

Ферапонт пожевал сушку.

— Я у Хомутова пять лет работал на разных заводах. Я его знаю. Когда у него глаза сегодня были, когда он первый кирпич из опытной доставал, — я его такого видел один раз, в семьдесят четвёртом, когда мы в Казани пускали третью печь купца Шепелева. Эта печь проработала тринадцать лет и работает до сих пор. У Хомутова глаза сегодня те же. Значит, эта тоже будет работать.

Ванюша тихо спросил:

— А если Гордеев… этот, про которого хозяева говорят… опять что-то сделает?

Степан посмотрел на него прямо.

— Ваня, запомни. Кирпичный завод уже почти стоит. Сжечь его трудно — это тебе не склад муки, который за ночь в пепел. Каменный фундамент. Каменная печь. Чугунные люки. Если Гордеев что-то попробует — это будут мелкие пакости, не большие. А голова у нас — ну, непростой. Отобьёт.

Ферапонт Кузьмич тихо хмыкнул, как хмыкал Хомутов, когда одобрял.

— Голова — непростой.

Они выпили по ещё одной кружке чая, доели сушки. Над головами тихо падал мелкий декабрьский снег, не метельный, а ленивый. Костёр догорал. Было хорошо в тишине.

Обратно в Бережанск мы с Николаем ехали уже в сумерках. Морозкин сошёл у своего поворота, попрощался коротко. Его кирпич в холстине лежал у него в сумке; другой — такой же, но в моей холстине — лежал у меня.

Николай всю обратную дорогу почти молчал. Один раз произнёс:

— Папа.

— Да.

— Савва Парфёнович всё-таки расскажет мне когда-нибудь подробнее про деда?