— Значит, договорились?

— Договорились.

Он протянул руку. Я пожал.

У меня в двадцать первом веке один жест рукопожатия стоил, как правило, сорок минут согласования с юридическим отделом, потому что потом требовалось подписать бумаги с ответственностью за каждое слово. Здесь, в восемьсот восемьдесят первом году, в сарае при кирпичном заводе в пятнадцати верстах от Бережанска, рукопожатие купца второй гильдии и инженера-консультанта стоило как минимум столько же, сколько там — а может быть, и больше. Потому что бумаги мы оформим позже, через Сычёва, для порядка. А дело — уже сделано.

— Николай Павлович, — произнёс Хомутов, поворачиваясь к моему сыну.

Николай поднял голову.

— Николай Павлович. У меня к вам тоже предложение. Я думаю, вы его обдумайте и матушке папе вашему скажете через недельку-другую. Если вы по весне — ну, скажем, с первого мая до первого июня — захотите у меня на площадке побыть, я бы вас взял. Бесплатно — то есть денег я вам не буду платить, но и ничего с вас не возьму. Вы посмотрите, как кирпичное дело идёт живьём. Не по книге. Для инженера будущего это полезнее, чем месяц в училище по книжке. Только если это не помешает гимназическим занятиям.

Николай покраснел. Это был знакомый мне ракитинский румянец на его бледной гимназической коже.

— Александр Васильевич. Я бы… я бы хотел. Если папа разрешит.

Я взглянул на Николая.

— Коля, — произнёс я, — если ты к маю всё ещё будешь хотеть — разрешу. Подумай до весны. Это не срочно.

— Подумаю.

— И, Коля, — добавил я, — если пойдёшь — будешь работать, как работает Александр Васильевич. Бездельничать не получится.

— Я не собираюсь бездельничать.

Хомутов хмыкнул. Это был его знак одобрения, который я к декабрю уже безошибочно читал.

* * *

Вечером того же дня, у маленького костра за сараем, четверо хомутовских людей, оставшихся зимовать в Глинках, сидели кружком с жестяными кружками и кусками хлеба.

Костёр горел в снежной яме, закрытой с подветренной стороны лапником. Горячий чай разливал из чугунного чайника Степан Тихонов — тридцать два года, плотный, с русой бородой, с руками, покрытыми неистребимой кирпичной пылью, которую за лето въелось в поры кожи так, что отмывалась она только до грязно-коричневого оттенка, и до чистоты — никогда. Степан был из Козлова, без семьи; в Глинки пришёл по приглашению Хомутова в конце августа, понравилось, остался зимовать.

Второй у костра — Василий Прохоров, сорок лет, бывший солдат Орловского пехотного полка, уволенный по ранению в турецкую кампанию; хромает, но работает хорошо. Третий — Ферапонт Кузьмич Буров, пятьдесят пять лет, бездетный вдовец из Нижнего, каменщик первой руки, специалист по купольным кладкам. Четвёртый — Ванюша Сироткин, девятнадцать лет, ученик из села Зимино, взятый Хомутовым «на глаза», потому что способный.