— Марка?

— Марка «Б» — для несущих конструкций. По второму подходу я сделаю из той же глины марку «А», это кирпич для поверхностных кладок. Для них режим обжига другой — десять часов при девятьсот пятидесяти градусах. Тоже выйдет.

Хомутов говорил ровно, как инженер, не как изобретатель; но в его спокойном голосе, я видел, дрожала тонкая нота, которую он много лет подавлял по профессиональной привычке. Он только что вытащил из своей опытной печи первый кирпич, сделанный из бережанской глины по его проекту. Ему это далось не только трудом.

Я передал кирпич Николаю. Николай взял осторожно. Подержал. Понюхал (совершенно без позы, по детскому внутреннему движению — кирпич ещё пахнул тёплой глиной). Провёл пальцем по шершавой стороне. Постучал тоже, в ребро.

— Звенит хорошо, — произнёс он.

Хомутов чуть склонил голову. Это был его знак «да».

Николай вернул кирпич мне. Я передал его Морозкину.

Морозкин взял. Долго держал в руках. Не постукивал, не тряс. Просто держал, пальцами водил по поверхности, как слепой, читающий знаки. Поднёс ближе к лицу. Понюхал — не с любопытством, как Николай, а с той особой купеческой манерой, по которой в русском уезде проверяют правильность обжига: если пахнет сухой глиной без примеси дымной гари — правильно; если пахнет горелым — недогар или пересушка.

Он понюхал. Ещё раз. Выдохнул.

Потом он, по-прежнему держа кирпич в правой руке, сел на скамью у стены сарая. Не опустился — сел, медленно, как опускаются люди, у которых ноги вдруг перестают держать от какого-то внутреннего давления.

Три секунды молчал.

Потом, тихо, куда-то в кирпич:

— Отец не дожил.

Я не сразу сообразил, что он имеет в виду то самое, что только что рассказал в санях. Хомутов — который сцены в санях не слышал — озадаченно посмотрел на Морозкина, потом на меня. Я коротко мотнул головой: не спрашивайте, он объяснит сам, если захочет.

Морозкин поднял глаза. Смотрел в пространство сарая.

— В пятьдесят седьмом отец попробовал первый раз поставить кирпичную закупку через Глинки — Гордеев-старший сорвал поставку. В шестьдесят четвёртом второй раз попробовал. Построил склад у Нижней пристани. Гордеев-старший этот склад поджёг. Я тогда был маленький — пять лет. Помню пожар. Помню, как мама кричала. Помню, как отец стоял у горящего склада всю ночь, до рассвета, и плакал молча. За год после этого батя сник, начал болеть. В шестьдесят пятом умер. Я молодой был тогда. Мне старший брат перед смертью батя сказал: «Савва, не берись за это, если нет сил держать». Я взялся за другое — за скобяное дело, за хлеб, за рогожи. За кирпич не брался двадцать лет. Ждал. Думал — батино дело не моё, не сложилось, так тому и быть.