После седьмой версты Морозкин заговорил.

— Павел Андреевич. Позвольте, я вам одну историю расскажу.

— Слушаю, Савва Парфёнович.

— Про запах.

— Про запах?

Морозкин помолчал. Потом:

— Я маленький был — пять или шесть лет, не помню точно. У нас на Нижней пристани, напротив собственного дома, были склады отца. Не большие — дубовые срубы, в три штабеля. В них батя держал соль, муку и немного закупленного впрок кирпича, который мечтал пустить когда-нибудь на своё дело. Одной ночью весной шестьдесят четвёртого эти склады сгорели. Подожгли. Кто — все знали, но доказать не смогли. Гордеев-старший, отец Тараса Лукича, который в те годы держал городскую пристань и не любил, чтобы кто-то копил кирпич мимо него. Батя после этого пожара прожил год и умер от сердца. Я двадцатилетний остался с долгами, с матерью и с двумя братьями младшими.

Николай между нами слушал, не шевелясь. Я понял, что эта история ни разу не рассказывалась при Николае — возможно, вообще никогда никому в Бережанске за последние пятнадцать лет.

— У того пожара, — продолжил Морозкин, — был особенный запах. Отец жёг дёготь в сараях для защиты от сырости. Плюс гарь от муки, плюс кирпичная пыль в огне, плюс — я уверен был тогда и уверен сейчас — тот самый деготный промасленный факел, которым Гордеев-старший брал свою работу. Четыре запаха вместе — я их в жизни три раза нюхал. Один — когда пожар. Второй — через восемь лет, в гордеевской конюшне в семьдесят втором, куда я случайно зашёл, и там чистили фонари тем же маслом. Третий — в ихнем теперешнем доме на Дворянской, когда я к Тарасу Лукичу заходил по конскому делу в семьдесят девятом. Та же смесь. Не объясняется, но — моя правда. У Гордеевых в доме пахнет тем же, чем поджигали мой отцовский склад.

Морозкин посмотрел в сторону.

— Я вам, Павел Андреевич, это рассказываю потому, что сегодня мы с вами едем смотреть первый кирпич из моей земли, которую батя мечтал пустить в дело и не успел. Мне эта поездка для себя важнее, чем для бизнеса. Я хотел, чтобы вы это знали, прежде чем приедем.

— Знаю, Савва Парфёнович. Благодарен за рассказ.

Николай тихо произнёс:

— Савва Парфёнович.

— Да, Николай Павлович.

— А мой дед? Не отец — дедушка Стрешнев?

— Ваш дед, Николай Павлович, был у моего отца должником. Не по злой воле — по честному делу, задолжали друг другу оба. Они были приятели, но всегда в некотором счёте. Ваш отец, Павел Андреевич настоящего, — он взглянул на меня, чуть смутившись от собственной формулировки «настоящего», но не стал поправляться, — в шестьдесят шестом году закрыл этот счёт сполна. Сам пришёл к нам домой и принёс. И с того дня Стрешневы и Морозкины в Бережанске — не в счётах между собой. У меня с вашим отцом был один баланс. У меня с вами — пока другой, но тоже выправляется.